«Ну, не знаю. Ты же с ним живешь…».
«Ну и что? Это не значит, что я должна все ему рассказывать. Говорят, у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна».
Тут радио завопило по-американски, сообщая, какая сейчас будет остановка, так что мне не удалось дослушать их увлекательный разговор до конца. Но мне понравилось, что у привлекательной женщины должна быть какая-нибудь тайна. Мне это подходило, только нужно было срочно придумать себе подходящую тайну.
Я стала перебирать разные школьные глупости, и вдруг меня осенило — у меня ведь есть тайна, и не какая-нибудь завалящая, а настоящая взрослая тайна. Я знаю, что Юджин запал не на нее, а на меня!
За те два месяца, что прошли до приезда Юджина, начался учебный год, и моя тайна как-то полиняла в суматохе школьной жизни. Я даже не успела поделиться ею ни с Лилькой, ни с Анат. Не потому что я так уж хорошо умею хранить тайны, а потому что мои школьные подруги сразу со мной поссорились. И все из-за этой дурацкой Чотоквы.
Мы страшно соскучились друг по другу и сначала были рады-радешеньки опять видеться каждый день. Даже не так противно было сидеть на уроках, зная, что на переменках мы сможем в обнимку ходить по коридору, расписывая яркими красками все, что случилось с нами за лето.
Ну кто бы мог подумать, что мои дорогие подружки так разозлятся из-за того, что в этом году самое интересное лето получилось у меня? Ведь обе они привыкли хвастаться передо мной своими поездками и путешествиями, позволяя мне только горько вздыхать и завидовать их сладкой жизни. И вдруг на этот раз, вместо того чтобы восхищенно слушать их рассказы, я принялась описывать им Институт несовместимых культур, спрятанный на берегу таинственного американского озера Чотоква.
Кое-что я, конечно, приукрасила, особенно роскошь наших апартаментов и успехи моих мамашек в исполнении русских романсов. Кроме того, я толкнула им сказку про ночные лодочные катания с разноцветными фонариками на мачтах и про концерт того негра, который пел колоратурным сопрано. Хоть я его и не слушала, но Габи назавтра изобразила его так убедительно, что мне вовсе не обязательно было самой его слушать, чтобы изобразить его еще убедительней.
Потом я расписала им во всех деталях павильон скульптур, включая уборную, — уж его-то я изучила досконально! Я сама увлеклась своими рассказами и не усекла, что мои любимые подружки вовсе не в восторге от моих приключений. А когда я приступила к истории поддельных икон, они устроили грандиозный скандал. Их сильно задело, что я знаю про иконы так много, а они, — ни та, ни другая, — понятия не имеют, что это такое.
Ни с того, ни с сего они хором принялись обвинять меня во лжи. Перекрикивая одна другую, они вопили, что ни в какой Америке я не была, а просидела все лето на своей вонючей тахане мерказит и назло им сочинила все эти байки, которые вычитала в какой-нибудь дурацкой русской книжке. Я впервые поняла, как русскоязычная Лилька и ивритоязычная Анат в равной мере не могут простить мне того, что я умею читать по-русски, а они нет. Как будто я виновата, что Инес с младенчества силком впихивает в меня эту проклятую русскую культуру! Ведь я, как последняя дура, вечно пересказывала им очередную прочитанную книгу, даже не подозревая, что они меня за это терпеть не могут! Я так обиделась, что плюнула на них и ушла в класс. Там никого не было, кроме гордеца Илана, который ни с кем из наших мальчишек не водится, потому что играет правым защитником в городской футбольной команде. Но передо мной он гордиться не стал. Увидев меня, он просиял улыбкой и погладил меня по ежику еще не отросших волос:
«Как хорошо, что ты, наконец, одна, Ора, — сказал он. — А то при твоих противных подружках я не решался сказать, как тебе идет эта модная стрижка».
И мы стали с ним дружить. Это было очень удобно — он избегал наших мальчишек, а я избегала наших девчонок, которые не могли простить мне дружбы со знаменитым футболистом. И даже их мамаши тоже не могли мне чего-то простить — на родительском собрании одна из них, глядя на меня в упор, заявила, как это недопустимо, когда маленькие девочки изображают из себя взрослых. Разве можно было ей объяснить, что ничего я не изображаю, просто моя мать со зла остригла меня под машинку? Это было так же трудно, как объяснить, почему моя мать не явилась на родительское собрание.
Кто мне поверит, что моя мать окончательно сбрендила из-за своего Юджина, что она просыпается с мыслью о нем и целый день только о нем и думает. Она ни за что не решилась бы покинуть свой пост у телефона ради какого-то собрания, ведь она вообще перестала выходить из дому, постоянно ожидая звонка из Нью-Йорка. Конечно, ей приходилось давать уроки для заработка, но она прикинулась больной, чтобы ученики приходили к ней домой. Из-за них моя жизнь стала невыносимой — они часами выколачивали отвратительные громкие звуки из нашего потрепанного рояля, и спрятаться от них было некуда.