«Не кричи, Илан, — попросила я. — Я тебе потом все объясню, а сейчас беги, скажи математичке, что я заболела!».
Илан не ответил, а уставился куда-то поверх моей головы, будто увидел что-то необыкновенное. Мне показалось, что надо мной порхают бабочки, иногда задевая крыльями мои уже изрядно отросшие волосы — коснутся и взлетают, коснутся и взлетают. Я отпрянула и обернулась — я страшно боюсь насекомых, всяких, даже бабочек, у меня от них дрожь по всему телу. Никаких бабочек там не было, прямо за моей спиной, почти касаясь, стоял Юджин и его дыхание шевелило мои волосы. Как только я обернулась, он тут же отскочил и сделал вид, будто рассматривает Илана.
«Кто это? — закричал Илан. — Кто это стоит у тебя за спиной?».
«Это мамин новый муж. Я же говорила тебе, что моя мама вышла замуж. Ты лучше не шуми, а скорей беги в школу, пока математичка не позвонила моей маме».
«Ладно, я побегу, но пусть в другой раз он не стоит так близко к тебе!».
Илан убежал, а я вернулась в дом, радуясь, что Юджин не понимает иврита. Но оказалось, что он понял главное — он стоял на пороге моей комнаты с полупустым ранцем в руке:
«Почему ты не пошла сегодня в школу?».
Сообразив, что врать бесполезно, я решила признаться во всем, и быстро перевела разговор на мое удачное посещение галереи.
«Сразу одиннадцать картин? — ахнул Юджин. — Откуда она выскочила, эта голубая миссис Хемстен?».
Ответить на этот вопрос было легче, чем на вопрос, почему я прогуляла годовой экзамен по алгебре:
«Она — директор музея в шведском городе Упсала, и льюбит все рюсськи».
Юджин захохотал:
«Льюбит все рюсськи? Это очень, очень интересно!».
Я так и не узнала, почему это очень интересно, — дверь открылась и на пороге возникла Инес. Увидев меня, она сморщилась, будто ей в рот сунули лимон без сахара:
«Что за повод для такого бурного веселья?»
Бурное веселье продолжалось недолго. Очень скоро началась полоса сплошных неприятностей, и все пошло сикось-накось, как говорит Габи, когда в очередной раз ссорится с Дунским. Назавтра после моего прогула математичка нажаловалась на меня воспитательнице, будто я вовсе не была больна, а просто просачковала и что она не пропустит меня на следующий год.
Воспитательница вызвала меня к себе, долго всматривалась в самые честные глаза, какие я смогла изобразить, и все же до конца мне не поверила.
«Я позволю тебе сдать экзамен на той неделе, если ты принесешь записку от матери, подтверждающую, что ты в тот день была больна».
Записку от матери! Ничего хуже она не могла придумать! Моя мать, которая только и ищет, в чем бы меня обвинить, так и разогналась писать оправдательные записки! Я решила подождать — а вдруг пронесет? В первый день все было тихо, а на второй воспитательница поймала меня в коридоре и приперла к стенке: гони записку от матери или спускайся на класс ниже. А матери как раз того и надо, чтобы я спустилась хоть на класс ниже, если не совсем под землю.
Выхода не было, пришлось написать записку самой. Для убедительности я написала ее самым отвратительным почерком с русским акцентом и сделала в трех строчках восемь орфографических ошибок. Но, наверно, ошибок я сделала недостаточно, потому что воспитательница вызвала Инес в школу и предъявила ей записку.
Мне повезло, что Юджин был дома, когда Инес вернулась из школы. Даже трудно представить, сколько шкур она бы с меня спустила, если бы мы при этом остались с ней наедине. Сколько дурацких выражений есть в их великом русском языке! Я иногда удивляюсь, зачем они с Габи непрерывно забивают мне голову этой ерундой. Ну как, например, можно спустить с человека семь шкур, когда научно доказано, что у него есть всего одна?
Но не будь рядом Юджина она эту одну спустила бы с меня точно, да так, что мало бы не показалось! Она вся полыхала зеленым огнем, когда ворвалась в дом после разговора с воспитательницей. В волосах ее, вставших дыбом, то и дело вспыхивали молнии, не говоря уже об адском огне, горевшем в ее глазах. По-моему, она первый раз в жизни не обрадовалась при виде Юджина, а разозлилась, что он путается под ногами и мешает ей расквитаться со мной за все — за то, что я моложе ее, за то, что Юджин со мной дружит, за то, как я обозвала ее тогда на иврите, и в последнюю очередь, за подделанную записку, которая чудесным образом не загорелась в ее раскаленных пальцах.
За подделанную записку она должна была бы быть мне благодарна — без этой липовой бумажки у нее бы не было повода объявить меня неисправимой малолетней преступницей и сплавить с глаз долой. А именно это она придумала — я иногда думаю, уж лучше бы она спустила с меня мою единственную шкуру, чем сделала то, что подсказало ей желание выставить меня из дому куда угодно, лишь бы подальше от Юджина.