«А, подруга матери! Можешь забрать ее, наше решение придет по почте».
«А что вы решили?» — обмирая, спросили мы хором.
«Не волнуйтесь, все будет в порядке», — лысый окинул меня прощальным нежным взором и закрыл дверь. Его успокоительный ответ ничего не значил, потому что у нас в Израиле даже умирающему принято говорить, что все будет в порядке.
Но на этот раз все действительно оказалось в порядке — Инес в ее просьбе отказали. В тот день, когда прибыло письмо из комиссии, она пришла в такую ярость, что чуть не порвала струны своей возлюбленной арфы. Она как раз репетировала какие-то океанские волны для очередной йеменской свадьбы, когда Юджин принес письмо из почтового ящика.
«Светка, прочти, что там написано», — попросила она с садистской ухмылкой. Уже сколько лет она живет в Израиле, а чтение писем по-прежнему ее слабое место. Я увидела на конверте штамп комиссии, и руки у меня затряслись, а она продолжала нежно перебирать струны, уверенная в том, что пришло ее избавление.
Я медленно распечатала конверт и прочла — на иврите, как оно было напечатано:
«Взвесив все обстоятельства дела и проведя интервью с госпожой Инной Гофман ее дочерью Орой, воспитательная комиссия постановила отказать госпоже Инне Гофман в ее просьбе о направлении ее дочери Оры в интернат для трудно исправимых детей».
Услышав это, Инес рванула струны арфы так, что в океане началась буря:
«Ты врешь! Не может быть, чтобы комиссия так решила!».
Теперь наступил мой час — пусть она убедится, какая я неисправимая! Я скомкала письмо и бросила ей в лицо:
«Не веришь? Читай сама!».
Она опять рванула струны, представляя, наверно, что это мои бывшие кудри, отшвырнула письмо себе под ноги и притопнула каблуком:
«Да что там такое написано?», — спросил Юджин, который все еще не выучил иврит.
«Пусть она тебе прочтет сама, раз она мне не верит!».
Инес отпустила ни в чем не повинную арфу и подняла письмо с пола.
«Эта маленькая негодяйка отлично знает, что мне нужно три часа, чтобы прочесть такое длинное послание», — пожаловалась она, разглаживая письмо на колене.
«Тогда извинись перед ней и попроси, чтобы она дочитала его до конца и перевела мне на русский», — мудро решил Юджин.
«Я еще должна перед ней извиняться?», — взвилась было Инес, но, вглядевшись в лицо Юджина, поспешно отступила и пробормотала:
«Ладно, Светка, прости и дочитай до конца. Только без вранья!».
В другой раз я бы ни за что не стала ей читать после такого свинского обращения, но мне самой очень уж хотелось узнать, почему ей отказали.
«Выслушав обе стороны, комиссия не нашла в Оре Гофман тех печальных особенностей, которые делают ребенка трудно исправимым. Напротив, члены комиссии были приятно поражены высоким культурным уровнем девочки. Поэтому, в связи со сложной семейной ситуацией, комиссия предлагает госпоже Инне Гофман отправить дочь в частную школу-интернат для одаренных детей».
«А платить за частную школу кто будет, Пушкин?», — опять вскипела Инес.
«А тут про это написано», — сказала я кротко, надеясь, что раз надо платить, опасность моего изгнания из дому миновала:
«Однако, понимая, что госпожа Гофман не располагает достаточными средствами для оплаты частной школы, комиссия предлагает свою помощь в ходатайстве перед финансовым отделом министерства о предоставлении ей для этой цели долгосрочной беспроцентной ссуды».
В сердце моем пылало ликование: Инес всегда утверждала, что ссуды — это хитрая петля, в которую добровольно лезут только идиоты и самоубийцы. А раз она ни то, и ни другое, вряд ли она станет лезть в петлю, даже ради того, чтобы от меня избавиться!
Я радовалась рано — Инес полезла в петлю и взяла ссуду, только бы поскорее спровадить меня с глаз долой. Она так спешила, что даже не дождалась конца семестра, и я пулей вылетела из дому, чтобы приземлиться без парашюта в коллективе несносных одаренных детей, родители которых не сумели найти другого способа от них избавиться.
Когда настал день моего отъезда в интернат, Юджин хотел поехать с нами — чтобы мы выглядели как семья. Но Инес встала на дыбы — никаких сопровождающих, это наше с ней личное дело, и мы должны обсудить его между четырех глаз. Не знаю, откуда она выкопала этот тупой перевод ивритского выражения, обозначающего разговор с глазу на глаз, но именно так она заявила и выпустила когти.
При виде когтей Юджин поморщился, но настаивать не стал, — личное, так личное, езжайте без меня. Тем более, что частная школа — не интернат для преступных детей, она прислала за мной не наряд полиции, а хорошенький красненький миниавтобус.