– Первый раз вижу такого ребенка. Чужой ее на руки берет, а она к нему ручонки тянет, не плачет!
Через некоторое время забили тревогу медицинские кадры. Патронажная сестра, наблюдавшая за развитием девочки, убеждала:
– Ребенок нуждается в обследовании. Вам нужно вести ее в районную больницу. У нее, наверное, сердце больное. Такая полнота ненормальна.
Зоя Максимовна поначалу встревожилась. Но обладавшая огромным жизненным опытом и не меньшим здравым смыслом свекровка, приехавшая навестить родню, успокоила:
– Сами они больные! Придумали что! Ребенок хорошо ест, хорошо спит, не капризничает, играет, всем улыбается… Да разве больные дети так себя ведут?
Бабушкины доводы показались убедительными.
* * *
Ко второму лету, проведенному в молодом степном совхозе, жизнь семьи понемногу обустроилась. Наладился относительно нормальный быт, кормилица-коровка давала вволю замечательного молока, зеленели грядки огорода и саженцы посаженного предыдущей осенью сада. Находившаяся в длительном летнем отпуске мама-учительница крутилась как белка в колесе в череде домашних дел. Для Валюшки, научившейся сидеть, купили небольшую легкую сидячую коляску голубого цвета. С тех пор, куда бы Натка ни шла, коляска с сестрой стала ее постоянной спутницей.
Сидевшая в обнимку с бутылкой манной каши или игрушкой в руке младшенькая спокойно посматривала по сторонам, изучая мир, радостно улыбалась, если с ней заговаривали, и вообще доставляла няньке минимум хлопот. Оставив ее где-нибудь неподалеку, старшая сестра успевала поиграть с соседскими ребятишками в прятки, скакалочку, мяч.
Вечером сестры нередко отправлялись встречать корову. На окраине поселка собиралась по этому поводу целая толпа бабушек и детей – наименее занятого контингента. Они дожидались, когда пастух пригонит общее стадо с выпасов к поселковой околице. Там каждый отыскивал свою буренку, теленка, овечек и гнал животину в собственный двор.
Ежевечернее сборище бабусь своей говорливостью тоже, не хуже очереди у магазина за хлебом, напоминало лондонский Гайд-парк. Только публика, состоявшая из старых да малых, вела себя несколько иначе. Политические события, деятельность властей всех мастей ее не интересовали в принципе. Пока ребятня лазала по бревнам, наваленным неподалеку от большого склада, пытаясь отыскать лазейку в склад, старухи судили-рядили обитателей поселка: у кого что делается дома, кто с кем гуляет, какой мужик чем бьет жену, какая девка забеременела вне брака.
Особой темой разговоров в их кругу являлась смерть. Говорили о ней как о событии рядовом, ежедневно сопутствующем жизни. По большому счету, в этом, наверное, заключалась их приобретенная с годами мудрость. Как сказал один умный человек, не стоит относиться к жизни слишком серьезно, никому еще не удавалось выбраться из нее живым.
Всякий раз, встречаясь друг с другом, бабуленции живо интересовались, не умер ли кто в их округе. Если таковое случалось, истово крестились, вздыхали, желали отошедшему или отошедшей царствия небесного, а потом долго обсуждали их жизни, совершенно не придерживаясь принципа «о мертвом либо хорошо, либо ничего». Ничего подобного! Грязное белье покойничков полоскали с такой истовостью, что оно только развевалось на ветру.
Поскольку, как известно, от людей на деревне не спрятаться, многим сельчанам было известно, что дочек директора совхоза воспитывает приемная мать. Не раз какая-нибудь «сердобольная» сплетница фальшиво-жалостливо пыталась погладить Натку по голове, приговаривая: «Мачеха-то не обижат?»
Девочку корежило от такого проявления интереса к ее семье. Защищаясь от непрошенной жалельщицы, Натка с вызовом отвечала ненавистной тетке:
– Она мне не мачеха, а мама! И ничего она нас не обижает!
Та недовольно поджимала губы, лишившись надежды поживиться чем-нибудь «жареным», и сразу теряла интерес к разговору, а Натке того только и надо было.
Занятые с утра до вечера делами родители, тем не менее, раза два за лето находили возможность отправиться с детьми в выходной куда-нибудь на отдых. Поскольку в степных просторах не водилось даже более-менее приличного ручейка, отдыхать уезжали на большое озеро, находившееся на окраине деревни под названием Поваренково. Натка не знала, имелся ли в данном населенном пункте хоть один повар, а тем более поваренок, но озеро, заросшее по берегам мощными старыми ивами, казалось ей просто сказочным. Так и виделась где-нибудь на берегу присевшая на большой серый камень сестрица Аленушка.
К поездке подключалась обширная компания коллег и сослуживцев. Культурный план включал в себя купание, ловлю рыбы, варку ухи, прочие незатейливые развлечения вроде водкопития и песнопения. Собирались семьями, с разновозрастными детьми. В общем мероприятии не принимали участия разве что старухи да собаки. Все же иногда самый отчаянный бобик ухитрялся прокрасться в сообщество хозяев, затаившись до времени промеж сумок и баулов с едой.
Из целинного поселка выезжали рано, ехать до озера предстояло километров двадцать. Пока добирались до места, раскидывали «бивак», расстилали скатерти-самобранки, проходило не меньше часа, а то и двух. Наскоро перекусив, мужики устремлялись в воду с небольшими сетями, именуемыми в народе бреднями или «бредешками». Поспешно неслись к воде мальчишки, дорвавшиеся наконец до водной стихии. Мамаши квотхтали, как наседки, стараясь уберечь их от опасности. Дамочки из категории «краль» или «фиф» томно раскидывали соблазнительные прелести на расстеленных полотенцах, подставляя спины и плечи для солнечного загара.
Ближе к вечеру после удачного улова разводили костры, варили уху, готовясь к общему застолью. Детному народу на отдыхе особо расслабляться не приходилось. Провозглашая тосты, передавая друг другу нехитрую закуску, родители стригли глазом, как бы дети чего не натворили. Сквозь «Ну, будем здоровы!» или «Еще по единенькой!» то и дело доносились возгласы: «Вова, вылазь из воды, сколько тебе говорить!», «Наташа, где Света?», «Нет, Саша, купаться пойдешь через десять минут». Рожать в ту пору женщины еще не разучились, почти в каждой семье подрастало по два-три юных строителя коммунизма, а потому каждый выезд на природу превращался в энергичную шумную тусовку.
Окруженное раскидистыми старыми деревьями озеро выглядело огромным. Илистое, покрытое сгнившими ивовыми листьями дно придавало воде цвет свежезаваренного чая. Заходить в воду можно было всего в паре-тройке мест по протоптанным местными жителями тропинкам. Скользнув по глинистому спуску, нога, как в вату, погружалась в прибрежную грязь.
Пацаны барахтались у берега, как поросята. Натка заходить в воду без отца опасалась. Когда купаться шел он, дочь забиралась к нему на спину, крепко обнимала руками за шею, и так они плыли до середины озера и дальше к противоположному берегу, около которого цвели белые лилии. Сорвав один-два цветка, пловцы отправлялись обратно.
Как они радовали глаз, эти бело-розоватые, похожие на огромные звезды обитатели озерной воды! А какой тонкий, похожий на духи аромат струился от нежных лепестков! Разломив длинный упругий стебель на отдельные кусочки, детвора мастерила из них бусы и гордо расхаживала по берегу, подобно папуасам и прочим аборигенам.
На волшебно-сказочном озере Алексей Михайлович начал учить Натку плавать. Обучение завершилось позже, через несколько лет, когда семья в очередной раз сменила место жительства и оказалась в старинном большом селе, стоявшем на берегу небольшой речушки. Но первые навыки не бояться воды ребенок получил в те давние выезды на природу.
Обучение проходило мягким, щадящим способом. Отлично плававший и уверенно чувствовавший себя на любой глубине отец довольно далеко от берега ловко отцеплял дочь от своей спины, перебрасывал перед собой и, поддерживая вытянутой рукой, давал ей возможность ощутить воду всем телом. Чувствуя безопасность, девочка начинала энергично колотить руками и ногами по воде. В этот момент Алексей Михайлович слегка отпускал поддержку.
Натка сильно испугаться не успевала, надежные руки через мгновение вновь брали ее под защиту. С каждой попыткой страх уменьшался, уверенность в том, что вода способна держать на себе человека, возрастала. К тому же папа неоднократно это демонстрировал – раскинувшись спиной на поверхности озера, он едва шевелил руками и ногами, чувствуя себя при этом легко, свободно.