…Спустя много лет, когда Наталья Алексеевна приехала в это село на традиционный вечер выпускников, одним из первых одн о классников, встреченных в школьных стенах, был Коля. Всё так же т о порщились его рыжие вихры. Сияющие радостью глаза, улыбка во весь рот наглядно свидетельствовали о гармонии и счастье, ц а ривших в душе бывшего «отстающего» ученика. Жизнь мудрее ч е ловеческого р а зума. Судьба вогнала Колю в уготованную ему роль с точностью опытного бильярдиста, загоняющего шар в лузу с пе р вого уд а ра…
* * *
Поскольку большую половину обитателей села составляли украинцы, в классах сплошь мелькали фамилии, оканчивающиеся на «ко». В школе учились Добченко, Куриченко, Павленко и прочие. Все они, как опять-таки утверждал местный фольклор, были отдаленными потомками переселенцев, сосланных в Сибирь еще матушкой Екатериной Второй. Якобы в период ее царствования в столице водились такие колготные и охочие до ласк девки, что другой управы на них найти не смогли, окромя как загнать на окраину империи, дабы они соблазняли не добропорядочных поданных, а таежных медведей.
Скорее всего, это являлось просто байкой, не более. Как гласят исторические источники, во времена великой императрицы в Сибирь – в Забайкалье, на Лену – попало некоторое количество так называемых мазепинцев, отправленных в политическую ссылку приверженцев «самостийности», присягавших тем или иным украинским гетманам. Среди ссыльных куда больше насчитывалось поляков и «литвы», уроженцев тех мест, где в давние времена, с XIII века, от Белоруссии до Молдавии простиралось Великое княжество Литовское. Позже, попав под железную пяту Российской империи, все эти «ляхи» еще довольно долго мутили воду, и выжившие при усмирениях бунтовщики получали билет в одну сторону – на восток.
Массовое переселение украинцев и белорусов в Сибирь началось после отмены крепостного права, когда тысячи крестьянских семей, спасаясь от безземельности и голода, отправились на вольные, никем не занятые просторы в поисках лучшей доли. В этом смысле у Натки и ее одноклассников было много общего. Их предки украинцы, так же как ее предки белорусы, оказались в суровом климате не столько по доброй воле, сколько под давлением обстоятельств.
О национальной принадлежности сверстников судить было трудновато. Светлые, темные, рыжеватые косички и вихры сливались в один пестрый фон. В пятом классе в коллектив пришло изрядное количество мордовских ребят, живших в ближайшей от центральной усадьбы совхоза деревне. Их предки, скорее всего, попали в Сибирь тоже не от большой охоты. Дети промеж себя называли новеньких опять-таки не по национальной принадлежности, а по месту проживания – хотя в разговорах проскальзывало иногда слово «мокшане», обозначающее принадлежность к этнической группе мордвы.
Мокшане считались «интернатскими», так как на постой их определили в школьный интернат. Вместе с мордовскими ребятишками здесь проживали ученики из других поселков и деревень – отделений совхоза. Интернатские, несмотря на разницу в возрасте, жили дружно, чувствовали себя одной семьей, по вечерам озорничали, устраивали всяческие забавы. Домашние дети всегда глядели на них с некоторой завистью, слушая рассказы о бесконечных розыгрышах и проделках. (Похожее дело: когда Натка уже училась в институте и жила в общаге, городские подружки то и дело навещали общежитских однокурсниц, а нередко, особенно с приближением сессии, оставались с ночевкой. Им тоже хотелось поучаствовать в развеселой студенческой жизни.)
Домашние ребята в классе делились на две группы. Большую часть составляли те, чьи дома находились на левом берегу реки. Они именовались «зареченскими». Зареченских сплачивала и объединяла долгая дорога до школы. По пути в храм знаний и обратно детвора бесилась в снегу, мальчишки гонялись за девчонками, девочки валтузили портфелями пацанов – словом, в классе эти школьники чувствовали себя отдельной командой.
Тех, кто проживал на правой стороне реки, насчитывалось куда меньше. В четвертом классе таких было всего двое: Натка и еще одна девочка, поневоле ставшая ее подругой. Нинка Карлова, такая же долговязая, несуразная, как все девочки-подростки, переживающие фазу «гадких утят», отличалась математическим складом ума, склонностью к приключениям, разного рода выдумкам.
Жила она как бы на два дома: частью у матери, частью у бабки, необъятных габаритов старой хохлуши. Натку восхищало в этой занятной бабусе ее виртуозное владение суржиком, смесью украинской, южнорусской и просто русской «мовы». Особенно сочными выходили у нее ругательства и проклятия. Курица ли забрела в огород, Нинка ли сбежала, не выполнив одного из бесконечных домашних дел – на все у бабы Дарьи находились свои заковыристые словечки. Многочисленные «щоб тоби» летели из ее уст со скоростью пулеметной очереди. «Щоб у тоби очи повылазыли!» и «Щоб твоей мордою черти просо молотили!» относились к разряду самых невинных.
Иногда из ее уст звучали такие перлы, как «А щоб тэбэ муха взбрыкнула!», «А щоб у тоби булька з носа выскочила!» или «А щоб тоби курка на ногу наступыла!» Несомненно, современные пожелания, к примеру, «Чтоб тебе бабушкам по телефону адреса электронной почты всю жизнь диктовать!» или «Горячую тебе воду в оба крана летом!» звучат не менее живописно. Но бабусины «штрыкалка» (медсестра), «пидковдра» (пододеяльник), пидсричник (стул) по степени выразительности и сегодня не имеют себе равных. Свою внучку бабуля величала не иначе как «дурэпа», а к коту намертво приросла кличка «чухоблох», хотя Натка ни разу не видела, чтобы здоровенный пушистый котяра чесался или что-то вылавливал у себя в шерсти. Его правильнее было бы величать каким-нибудь «пимом дырявым», потому что он часами мог валяться на одном месте.
Со временем у девочек сформировался своеобразный тандем. Натка помогала подружке писать сочинения, набрасывая план повествования и основные тезисы, а та на контрольных по математике решала два варианта – свой и подруги. Еще приходилось помогать Нинке по рисованию, особенно если закончить рисунок учительница предлагала дома. Здесь Натка решительно вырывала страницу с корявыми почеркушками из Нинкиного альбома и заново рисовала набившие оскомину горшки, кувшины и прочие предметы домашнего обихода.
Однажды на урок рисования педагог принесла восковой муляж яблока и предложила его нарисовать. Муляж выглядел настолько правдоподобно, что, казалось, стоит его надкусить, как из плода брызнет ароматный сок. Видимо, так считала не только Натка. На боках учебного пособия явственно отпечатались следы чьих-то зубов…
Дело происходило глубокой зимой, ни о каких яблоках-мандаринах в сельской глубинке не приходилось и мечтать, а потому процесс рисования вылился у класса в настоящую демонстрацию ностальгии по лету, солнцу, недоступным сказочно-прекрасным плодам. Каждый ученик вложил в процесс нанесения красок всю свою душу. Даже у альтернативно-одаренной в плане живописи Нинки на альбомном листе возникло нечто отдаленно напоминавшее кривобокое яблочко. Что касается Натки, ее рисунок получился настоящим шедевром. Акварельные краски, мягко перетекая одна в другую, создавали иллюзию стопроцентной подлинности. Ее яблоко тоже хотелось надкусить. За рисунок ученица получила пятерку с двумя плюсами – кажется, единственный раз за всю учебу.
Нинка позавидовала и обиделась. Но долго сердиться она не умела. Перед очередными контрольными тандем продолжил свою деятельность. Таким манером девицам удалось протелепаться до самых выпускных экзаменов.
После школы их пути-дороги разошлись. Родители Натки переехали в Тогучин, сама она уехала учиться в Кемерово. Подруга обреталась где-то в Новосибирске. Уехав, выпускница как в воду канула: не писала Натке, не выходила на связь ни с кем из общих знакомых. Ходили смутные слухи, будто в большом городе девушка связалась с нехорошей компанией, промышлявшей срыванием шапок с прохожих.