Концерты доморощенного литературоведа продолжались недолго. После нескольких Наткиных «бенефисов» русачка-литераторша заявила:
– Черновец, если ты считаешь, что знаешь литературу лучше меня, иди давай урок, а я займу твое место!
Такого запаса наглости у школьницы не оказалось, и ей пришлось «заткнуться в тряпочку». Вызывать к доске Натку перестали вовсе.
«Оттягивалась» выпускница на сочинениях, выдавая многостраничные трактаты на заданные темы. Чего греха таить, грамотность при этом страдала, и учительница не без злорадства (как казалось Натке) в конце каждого ее творения ставила оценку: пять за содержание, три за русский язык. На четверку в аттестате Натка, тем не менее, все-таки выползла.
* * *
Еще одну залетную птаху, протрепыхавшуюся в силках школьных стен года два, звали мадам Дугальская. Она преподавала математику в средних классах и (за неимением физрука) физкультуру в старших. Именно на ее уроке нерадивая в спортивном отношении школьница получила внушительный удар метательной гранатой по лбу.
У дамы имелось вполне обычное имя и отчество, вроде Ольги Ивановны, но все в школе включая педагогов за глаза величали ее не иначе, как мадам Дугальская. Сочетание польской фамилии с русскими именем-отчеством не редкость в Сибири, где проживало изрядное количество сосланных в разное время поляков. Однако при таком наборе учительница имела совершенно азиатскую внешность. На плоском блинообразном или, говоря возвышенным слогом, лунноликом фейсе желтоватого цвета едва угадывались щелки глаз, с любопытством и озорством взиравших на мир.
Было в этой полуполячке-полуказашке нечто шальное, пугающее. На физкультуру мадам Дугальская натягивала ярко-зеленые фланелевые лыжные штаны с начесом, и когда ее коренастая фигура лихо взметалась над брусьями, хотелось тихонько прижаться к стене, а еще лучше отойти подальше. Столь же темпераментно она покоряла другие спортивные снаряды – «коня» и «козла».
Об учащихся сказать нечто похожее было никак нельзя. Одноклассники Натки кое-как вскарабкивались на ненавистные четырехногие сооружения, украшенные торчавшими из прорех дерматиновой обивки клочками ваты, тяжело переползали через них и, наподобие мешков с картошкой, плюхались на пропыленные маты.
Физкультуру Натка ненавидела еще больше, чем математику. Спустя много лет после окончания школы ее время от времени мучил кошмарный сон. Она стоит у доски, где написаны непонятные математические символы, и должна объяснить их смысл какому-то большому страшному человеку. На кон поставлена едва ли не жизнь, а она, ничего не понимая из написанного, с замиранием ожидает, что вот-вот случится непоправимое! Спасительный школьный звонок, раздававшийся в коридоре, прерывал сон. Открыв глаза и увидев вокруг реалии настоящей жизни, Наталья, облегченно вздохнув, еще долго прислушивалась к бешеному сердцебиению…
Сон, связанный с математикой, трансформировался в еще более причудливое и также весьма малоприятное сновидение. По временам Натке снилось, будто ее призывают в армию. Во сне она так ясно представляла ожидавшие ее тяготы армейской службы и, в первую очередь, бесконечные занятия физкультурой, что пыталась спрятаться в шкафу школьного кабинета биологии, где хранились учебные пособия. Внезапно дверца с треском раскрывалась, и все одноклассники видели, как она, скрючившись, сидит в шкафу…
Единственное обстоятельство, отчасти мирившее учеников с физкультурой, заключалось в том, что мадам Дугальская не особо их терзала. Казалось, ей важно было продемонстрировать перед публикой собственные спортивные умения, ну а школяры… – чего уж от них требовать! Мадам и не требовала. Понаблюдав с невозмутимым видом, как корячатся подопечные, пытаясь повторить ее кульбиты, физручка столь же невозмутимо ставила всем четверки. Иногда на нее находила некая блажь, и тогда Дугальская заставляла класс шагать вслед за собой по периметру спортивного зала «гусиным» шагом, на корточках.
Натка не знала подробностей биографии этой странноватой немолодой одинокой женщины. Она гадала, каким образом судьба забросила мадам Дугальскую в их глухой угол. По причине нелюбви к физре сблизиться с объектом любопытства не представлялось возможным. Зоя Максимовна тоже хранила молчание – либо ничего не знала о новой коллеге, либо не хотела распространяться.
Обсуждение учителей в семье директора совхоза не приветствовалось. Разве что по-соседски комментировалось иногда житье-бытье молодых специалистов Скворцовых, постигавших основы деревенского хозяйствования. Когда у физички родился первенец, крепенький белобрысый байбачок Данилка, в его воспитании приняло участие все семейство Черновцов. Молодые учителя при любом удобном случае подкидывали младенца соседям, будто своим родственникам.
Как только малыш подрос, научился крепко стоять на ногах, он частенько сбегал от матери и мчался через огород прямо к «бабе Зое». У той для беглеца всегда имелось в запасе какое-нибудь лакомство. Особенно ребенок уважал газировку «Буратино» и «Дюшес». Если в доме соседей оказывался желанный напиток, Данилка мог, не останавливаясь, самозабвенно выдуть целую бутылку. Однако процесс питья то и дело прерывался обратным процессом писанья. Поэтому Зоя Максимовна сразу усаживала гостя на горшок, вручала ему «Буратино» и спокойно занималась готовкой обеда для своей семьи.
Когда Данилка научился говорить, перед тем как отправиться в Новосибирск к родной бабушке, он гордо заявлял Зое Максимовне:
– Мы все моложены, мы все пиложены, мы всё в этом голоде созлем!
Кто из взрослых научил его такой присказке, неизвестно, но, глядя на тугие щеки-булочки соседского мальчика, в это легко верилось. За судьбу «пиложеных и моложеных» можно было не переживать: залежаться на прилавках торговых точек им не грозило.
Если малыша спрашивали: «Данька, что делают твои родители?» – тот, не задумываясь ни на секунду, спокойно отвечал:
– Водочку пьянствуют.
Вот уж действительно, устами младенца…
Разумеется, никакими пьяницами его папа с мамой не были, но по праздникам у них иногда собиралась компания молодых одиноких педагогов. Появлялся повод распить бутылочку-другую, вспомнить про однокурсников, побренчать на гитаре. Кто-то из великовозрастных шутников и научил ребенка отвечать про «водочку пьянствуют».
По прошествии времени Наталья Алексеевна вспоминала об убогости школьной жизни времен своего детства не с насмешкой, а, скорее, с симпатией и жалостью. Ограниченность педагогов узкими рамками школьной программы, их затюканность бытом, неумение разбудить в учениках интерес к своему предмету во многом объяснялись нищетой существования, ежедневной борьбой за элементарное выживание.
Уважения заслуживало хотя бы то, что никто из них не спивался от тоски и безнадеги. Каждый, кто как мог, нес свой крест, по мере способностей все же не уставал сеять разумное, доброе, вечное. По крайней мере, пытался. Даже постоянно находившийся подшофе трудовик Егор Иванович вносил свою лепту в воспитательный процесс, обучая питомцев выбивать зубилом из куска жести выкройки детских ведерок, а потом при помощи молотка и плоскогубцев превращать полуфабрикаты в готовые изделия.
…«Такая жалость!» – подумала с теплой улыбкой Наталья Алексеевна, подъезжая к очередной станции и вглядываясь в те м ные строения, смутно маячившие за окном. Этот навык так и не пригоди л ся ей в жизни. С тех замечательных пор зубило больше ни разу не доводилось держать в руках, даже на даче, где порой прих о дилось выполнять весьма заковыристые р а боты…
* * *
В монотонном потоке обыденности происходили время от времени события, озарявшие серенькую деревенскую жизнь ярким светом. Родители Натки, несмотря на огромную занятость, делали все возможное, чтобы по мере возможности приобщать детей к культуре. В семье старались читать, смотреть серьезные фильмы, обсуждать их сообща. Иногда Черновцы всей семьей отправлялись в Новосибирск, совмещая культпоход в театр с визитом к городским родственникам.