Но самое главное, на неокрашенном деревянном стеллаже, прислоненном к одной из стен, пестрели корешки необычных книг, многие из которых, несомненно, перекочевали в современность из дореволюционного прошлого. На одном из корешков имелась полустертая надпись «Повъсть о приключенiи английскаго милорда Георга», на другом, темно-коричневого цвета, светилось тусклой позолотой слово «Библия». На нижней полке стеллажа, отсвечивая бликами, хранилась скудная посуда – несколько непритязательных чайных чашек в горошек да три-четыре тарелки.
Одна чайная пара явно выбивалась из общего строя. На глубоком темно-синем фоне рельефно выделялись белые ласточки. Очевидно, история этой чайной пары также уходила куда-то в иные времена, и было непонятно, как такая изысканная вещь смогла оказаться в столь скромном жилище.
Вообще интерьер комнаты, при всей его скромности, резко контрастировал с внешним видом избушки и обликом хозяйки. Каждая вещь вносила свой вклад в атмосферу уюта, свидетельствовала о наличии художественного вкуса у человека, обставившего жилище. О современной жизни напоминала только черная коробка небольшого репродуктора, приткнувшегося рядом с входной дверью. Оглядевшись по сторонам, Натка решила про себя, что ее новая знакомая тоже не из местных, ее привела в село такая же изменчивая кочевая судьба, какая вела по жизненным дорогам семейство Черновцов.
На плите тихо пошумливал чайник. На полу пестрели домотканые половички, в воздухе пряно пахло сушеными травами. Собранные в пучки, они свешивались с неотесанной березовой жерди, пристроенной к потолку. В атмосфере жилища и впрямь чувствовалось нечто колдовское. Для завершения картины не хватало лишь кота Баюна, лениво пошевеливающего хвостом. Но кота не было.
Клавдия Ивановна сняла пиджак, оставшись в простенькой серой кофточке, молча налила чай в чашку с белыми ласточками и поставила перед девочкой. Потом выложила на тарелку несколько не первой молодости сушек, горсть карамели в простеньких обертках.
– Сейчас мы с тобой запируем на просторе, – сказала она, усаживая гостью за единственный стул и пристраиваясь рядом на табуретке, выкрашенной в ярко-желтый цвет.
– Красиво как у вас тут! – искренне восхитилась Натка, поджидая, пока остынет налитая в чашку жидкость. – И чай так необычно пахнет. У нас дома магазинный покупают, он совсем другой.
– Да я много такого делаю, чего другие не делают. Наверное, потому меня и считают колдуньей. Видишь, курю, одеваюсь не как все, с бабами у магазина языком не чешу.
– Вы ведь и чай не так пьете, – подтвердила Натка, наблюдая, как хозяйка наливает травяной настой из чайника в жестяную кружку с примятым боком. – Сейчас из таких кружек уже никто не пьет. Она дореволюционная какая-то.
– Ох, деточка, – вздохнула Клавдия Ивановна. – Я с этой кружкой до самого Омсукчана добралась. Слышала о таком?
– Нет, – призналась гостья. – А где это? Мы в школе еще про такое не проходили.
– Это, дорогая, на самом севере, почти пятьсот километров от Магадана.
– Здорово! – восхитилась девочка. – Вы там жили или в гости к кому ездили?
– Ездила. Да только не по своей воле. Восемь лет там «отгостила». Не стоит об этом говорить. И в школе вам про это рассказывать не будут.
– А в нашем селе вы тоже не просто так оказались? – высказала предположение любопытная школьница.
Клавдия Ивановна повертела в руках сушку, которую собиралась окунуть в кружку с чаем, и загадочно ответила:
– Какая любопытная! Много будешь знать, скоро состаришься. Ты лучше о себе расскажи: как учишься, что в школе проходите, чем заниматься любишь.
Упрашивать Натку не пришлось. Она готова была рассказать новой знакомой и о себе и обо всем на свете, но та прервала ее словами:
– Знаешь, я тебе хочу дать один совет. Нельзя незнакомым людям все про себя рассказывать, особенно про свою семью.
– Но вы же сами попросили, – смутилась собеседница.
– Я попросила, а ты должна была подумать. Мало ли кто о чем может попросить? Станешь старше, сама узнаешь, почему лучше всего придерживаться светской беседы с чужими людьми.
Огорошенная Натка не удержалась от вопроса:
– Как вы странно говорите. Что такое светская беседа? Я про такое только в книжках читала.
Клавдия Ивановна улыбнулась и помешала чай в кружке:
– Ну, это как мы с тобой сейчас. Сидим, чай пьем, беседуем неспешно. О погоде, о природе, о всяких историях, вычитанных в книгах. Короче, разговор ни о чем личном.
– Да как же, о природе – и это не о личном? Я так люблю лес, растения всякие, грибы, за ягодами ходить. У вас вон трав разных сколько насушено везде. Разве это не личное?
– Наверное, отчасти ты права. И все-таки никому не стоит болтать лишнего. Знаешь поговорку «Разговор серебро, а молчание золото»? Как думаешь, почему?
Беседа, словно споткнувшись обо что-то, начала угасать. Натка засобиралась уходить. Уже на тропинке, выводя ее из глухих зарослей, Клавдия Ивановна сказала:
– Вот видишь, ничего страшного в моей избушке ты не обнаружила. Только больше не ходи сюда. Ни к чему. И не рассказывай никому, что была у меня. Тебе же лучше будет. И помни, молчание – золото.
Удивленный и несколько расстроенный такими проводами ребенок отправился домой, прижимая к себе ведерко, в котором на боках своих сородичей гордо возлежал огромный шампиньон.
…Много лет спустя, став взрослой и прочитав книгу Варлама Шаламова про лагеря заключенных, про колымский белый ад, погл о тивший миллионы советских мужчин и женщин, Наталья Алексее в на поняла, как оказалась в их поселке странная женщина, когда-то поившая ее чаем в своей сказочной избушке. Судя по всему, стра ш ное прошлое несла она за своей спиной, и новой мудростью напо л нилось для Натальи Алексеевны ее напутствие: молчание – зол о то…
* * *
О необычном визите Натка никому не сказала. Первое время ее просто подмывало поделиться новостью дома, но сначала она побоялась, что за несанкционированное гостевание может влететь от матери, потом как-то все забылось в круговерти привычных домашних дел. Вдобавок в июле дом наполнился гостями. Городские родственники привезли на деревенский отдых своих детей. В дополнение к трем своим барышням Зоя Максимовна получила двух племянниц-близняшек, дочек брата, и мужниного племянника. Вся детвора была примерно одного возраста. Недели на три дом директора совхоза превратился в своеобразный филиал пионерского лагеря.
Поскольку с количеством спальных мест в доме наблюдалась напряженка, взрослые решили задачку радикально просто. На просторной веранде матушка положила на пол огромный овчинный тулуп, застелила его сверху старенькими простынями, накидала нужное количество подушек. Вопрос с ночлегом для пионерского отряда оказался решенным.
Взрослым, скорее всего, ночевать на полу понравилось бы не слишком, но детвора от такого расклада оказалась просто в восторге. По утрам Зоя Максимовна кормила всех нехитрой деревенской едой, затем все разбегались кто куда. Племянник мужа спешил на конный двор, где сразу же сдружился с конюхами, учившими его обращению с лошадями.
Девчонкам поручалось пасти выводок домашних гусей. Пернатых выгоняли на берег пруда, находившегося неподалеку от села. Пока они пощипывали сочную травку или важно скользили по водной глади, девочки превесело проводили время в купании, играх, разговорах и прочих затеях. Таким образом, скучное само по себе занятие превращалось в своеобразный пикник на обочине, поскольку к обеду девичий отряд расстилал на берегу клеенку и принимался уписывать захваченные из дома припасы – хлеб, свежие хрусткие огурцы, сваренные вкрутую яйца, домашнее, нагретое солнышком молоко.
Самый веселый момент наступал вечером, после ужина, когда вся юная орава укладывалась рядком на импровизированное ложе. Хохот, оживленные разговоры, внезапное фыркание от невзначай сказанного кем-то остроумного слова не смолкали до глубокой ночи. Начинавшие входить в возраст юные барышни без конца подтрунивали над единственным представителем мужского пола. Двоюродный братец как мог отбивался от подколок и насмешек кузин, но, судя по реакции, такое соседство его вполне устраивало. Лучше он себя чувствовал разве что на конном дворе, среди милых его сердцу лошадок.