Впрочем, в этом исследовании Натка также не добилась особых успехов. Все девчонки казались ей самыми обыкновенными. В том числе, она сама. Сколько ни рассматривала школьница собственное изображение в большом зеркале платяного шкафа, как ни крутилась из стороны в сторону, никаких умозаключений о достоинствах и недостатках собственной фигуры она вывести не могла. Разве что ноги, кажется, немного кривоваты… Но какая барышня, входящая в возраст, не считает свои ноги далекими от идеала? Разве только та, при взгляде на которую особи мужеского пола выворачивают шеи на 180 градусов.
…При воспоминаниях о поре школьного девичества Наталья Алексеевна никогда не испытывала полагающейся по всем законам жанра ностальгии. Ее одноклассницы казались скорее н е взрачными серенькими пташками, нежели прекрасными лебедушк а ми. Каждую мучили свои демоны, каждую в той или иной степени обуревали пр и ступы неуверенности в собственных силах и, в первую очередь, в со б ственной привлекательности.
«То ли дело современные десятиклассницы, – подумалось же н щине. – Почти все выглядят такими ядреными молодухами, что любую сразу по получению аттестата хоть под венец веди. Вот уж на ком школьные формы да бантики смотрятся плодами нескро м ной мужской фантазии. Да и килограммы косметики прибавляют каждой по несколько лет. Интересно, как к окончанию школы будут выглядеть нынешние первоклассницы, которых едва ли не с рожд е ния усердные мамочки учат пользоваться космет и кой».
После этих не слишком оригинальных размышлений Наталья Алексеевна вновь вернулась к воспоминаниям, связанным с подг о товкой к поступлению в институт…
Хоть и через пень-колоду занималась Натка с благодетелем репетитором, все-таки определенный запас иностранных слов в ее голове сумел осесть. Десяток-другой «топиков» – тематических рассказов на английском языке о жизни Лондона и его обитателей – она вызубрила. Наконец настал час икс…
На время сдачи вступительных экзаменов Натку согласились приютить у себя родители Скворушки, обитавшие в скромной двухкомнатной «хрущовке», находившейся неподалеку от одного из корпусов «педа» – как раз в нем проводились экзамены. Пообщавшись со столь же чудаковатыми, как их сын, Скворцовыми-старшими, Натка впервые поняла, почему говорится: яблоко от яблони недалеко падает.
Перед ней предстали постаревшие комсомольцы-добровольцы – того самого безоглядного и бесшабашного романтически-революционного разлива. Такие, как они, в свое время с бодрой песней уезжали на комсомольские стройки, на Магнитку и Днепрогэс, бросались покорять тайгу, недра и небеса, готовы были махнуть хоть к черту в зубы, ночуя в брезентовых палатках в лютые морозы.
В юности родители Скворушки, как полагалось порядочным молодым людям того времени, отправились с благодатных просторов Украины на «любимый и близкий на Дальний Восток», где работали на какой-то стройке. Правда, поскольку дело происходило в тридцатых годах, не исключен вариант, что молодые люди попросту бежали от разразившегося над богатейшим сельхозрегионом голода. Представить себе голод в местах, где из земли все «просто так и прет», трудно при самом богатом воображении, тем не менее, из песни строчку не выкинуть.
Через несколько лет семья перебралась в Новосибирск. Последние предпенсионные годы неугомонная, переваливающаяся при ходьбе, подобно уточке, Ольга Матвеевна работала комендантом в студенческом общежитии. Это наложило дополнительный отпечаток на ее и без того своеобразный характер. Всех молодых людей она именовала не иначе, как чуваками. Готовя ужин, напевала: «Мы лежим с тобой в маленьком гробике» или «Я куплю тебе ящичек мыла. Хочешь мойся ты им, хошь – торгуй». Именно от нее Натка впервые услышала про Жанетту, которая в Кейптаунском порту с какао на борту поправляла такелаж, сагу про негра Тити-Мити и попугая Кеке и множество другой не менее замечательной песенной чепухи.
Мужа своего, блаженненького Ивана Максимовича, работавшего грузчиком в продуктовом магазине, Ольга Матвеевна величала не иначе как Ваня-дурачок, что, собственно, являлось скорее констатацией факта, нежели оскорблением. Выпивохой или запойным пьяницей его назвать было нельзя. Просто Иван Максимович постоянно находился в приподнято-возвышенном настроении, градус которого усиливали несколько рюмок убойно-крепкого самогона, который в семье не переводился.
Иногда под воздействием принятого внутрь «средствия» жизнелюбие восторженного грузчика выходило за рамки обычных параметров. Он кидался обниматься к супруге, выкрикивая в страстном порыве:
– Олька, вот люблю ж я тебя, паразитку такую!
– Отвянь, Ваня-дурачок, – небрежно осаживала шестидесятилетняя Джульетта пылкого возлюбленного, а когда тот от избытка страсти влеплял ей смачную плюху пониже спины, швыряла в него любым предметом, бывшим в тот момент у нее в руках.
Поскольку объяснения чаще всего происходили на кухне, в бедного Ивана Максимовича летели крышки от кастрюль, половники, лопатки для перевертывания жарящихся на сковороде котлет. Один раз Ольга Матвеевна умудрилась заехать мужу в лоб мясорубкой, отчего там вздулся багровый шишак. Потирая ушибленное место, отвергнутый воздыхатель обиженно тянул:
– Ах, вот ты как, честного труженика обижать…
– Это ты-то честный? – насмешливо вопрошала женщина, азартно шинкуя морковку. – А сметану с Томкой-продавщицей на пару кто кефиром разбавляет? А ящик яблок кто стянул со склада недавно? Думаешь, не знаю? Мне добрые люди все рассказали! Ладно бы в семью яблоки притащил, охламон, так нет, продали с Васькой-сменщиком за бутылку бормотухи. У-у-у, прохиндеи!
– Так поправиться же надо было после вчерашнего, – гудел честный труженик. – У Василия день рождения отмечали, сама знаешь…
– Ой, Иван, – ставила точку в разговоре супруга, – не доводи до греха! Видишь, нож у меня в руке? Смывайся-ка ты лучше отсюда…
Несмотря на подобные стычки, жили немолодые, много чего повидавшие и испытавшие супруги довольно дружно, беспечно – не то чтобы одним днем, но как-то без привычки тревожиться о будущем. В спальне хозяев рядом со старинным шифоньером располагалась видавшая виды швейная машинка. На ней мадам Скворцова в течение недели строчила детские комбинезончики, которые почему-то именовала «капюшонками».
Материалом для «капюшонок» служил кислотных цветов плюш (его обрезки женщина покупала за копейки на какой-то текстильной фабрике). Куски были небольших размеров, поэтому мастерице приходилось сильно изощряться, чтобы из лоскутков собрать воедино швейное изделие. Поскольку недостатком воображения она отнюдь не страдала, на свет рождались до крайности причудливые творения. Один рукав «капюшонки» мог быть синего цвета, другой – зеленого, колпак – фиолетового и так далее. Вся эта сборная солянка сдабривалась какими-нибудь помпонами, кисточками, и рано утром в субботу продукция отправлялась на барахолку.
Иван Максимович набивал продукцией объемистый рюкзак, супруга заталкивала остатки в тряпичную, необъятных размеров сумку, и пара отправлялась заниматься коммерцией. Самое удивительное, «капюшонки» разлетались как горячие пирожки. В замученной дефицитом стране пользовалась спросом любая, самая уродливо-самопальная продукция. Комбинезончики Ольги Матвеевны отличались не только неожиданной расцветкой. Они были теплыми, удобными, и мамаши двух-трехлетних малышей ценили их по достоинству.
К обеду предприимчивые пенсионеры возвращались уставшими, но довольными. По пути заезжали на продуктовый рынок и основательно затаривались продуктами, стоимость которых раза в два превышала стоимость магазинных. Принцип «"капюшонки" в обмен на продовольствие» действовал железно.