«Кипит вулкан Неукротимый сталью,
Дрожит с ударом молота земля,
Апоглин выковал клинок ненастья,
Замыслил выжечь Рошгеос дотла.
Нет, цвергу не подъять Гнев Авачима,
Не свергнуть горы, не изгнать моря, —
Тогда кузнец призвал ядъяра силу,
Похитил Дерияр власть у огня.
Тавелиан среди рошъяра первым
Явился в Яраил на бой честной.
Победою над древним князем грезил,
Но был сметен горящею волной.
В печали мать, отец отваги полон,
Наносит заключительный удар.
Повержен князь. И на рассвете новом
Дух сына Эри-Килас отыскал.
Велел вновь проявиться в этом мире,
Познать себя, подняться в небеса.
А князь великий страстно жаждал силы
Души, чтобы приют ему дала.
В деревне Ур, укрытою снегами,
Ждала Наледа милости богов.
Молила, чтоб наполнился шагами
Ребенка одинокий ее кров.
Сверкала ночь, ревела злая буря.
Из тьмы он вышел — ужас во плоти —
Младенец безобразный. Мать горюя,
Прикладывает чудище к груди.
Стучит копытом, хлопает крылами,
Ревет как загнанный в ловушку зверь
Малыш Лави. Покоя мать не знает,
Не отворяет любопытным дверь.
Правду не спрячешь, коль заменишь ложью,
Вдвойне больнее поразит судьба,
Как в случае с Наледой люди в злости
Дрекольем гнали «ведьму» со двора.
Блуждает мать по городам и весям,
Таится днем, а ночью снова в путь.
И вновь в пыли трактатов многолетних
Ей удается кратко прикорнуть.
Науку алхимическую зная,
Сокрыла тайну сына своего.
И в Ёрмире отныне пребывая,
Светлейший мальчик людям нес добро.
Пока однажды эликсир чудесный
Испить забыл, и плотью не одной
Лишь стал подобен силе древней, вечной,
Какой в слепой гордыне был сражен.
Метались птицы, разбегались звери
От чудища, купалось что в крови.
Из поселян никто бы не поверил,
Что чудищем тем страшным был Лави.
Так пригубил малыш чашу страданья,
Что осушить до дна ему дано.
В пору лихую племя великанье
Погибель его дому принесло.
Оберегая матери заветы,
Пустился сын обратною тропой.
Делил холод зимы и злобу ветра
С ним Мирволан — надежный друг родной.
Немало повидали приключений,
В лесу скрывались, плыли по реке.
Чтоб избежать бесчисленных гонений,
Селились в одиноком шалаше.
Достигли Ура. Лави под покровом
Старательно скрывал ужасный лик.
Рубил дрова, дома селянам строил,
Но увидал лицо его старик.
Не крикнул, не хулил, не сыпал бранью —
Смолчал. А после, повстречав Лави,
Дед обнял мальчика иссохшей дланью
И ласково шепнул ему — живи.
Подрос Лави, теперь селу опора,
Прополет, вспашет, развлечет детей.
Тайна раскрыта — не страшатся взора
Кровавых глаз, облезлых крыл, когтей.
Но вместе с ним окреп князь многоликий,
Тавеалиана сверг, забрал сосуд,
Поход возглавил армии великой,
Чтоб долг свой небожителям вернуть.
Стучит копытом, хлопает крылами,
Вдыхает плоть безумный ураган.
Не в силах защитить себя селяне,
Спасти их может только Мирволан.
Очнувшись вдруг, простер в кострище руку,
Кусок полена, взявши через боль,
Тихонько прошептал на ухо другу
Лави: «Убей» и миновал юдоль.
Спустились Трое белыми шагами,
Изгнали чужеземцев в Ядгеос,
Благословили Ур. Все ликовали.
И Мирволан Четвертого вознес.
Отныне Ур — есть паладина облик,
Укрыт от неприятеля щитом,
Храним рукою девы преподобной,
Звездою лучезарной озарен».
Городом Таур называли из вежливости. Смена имени деревни не повлияла на образ жизни ее обитателей. За девятьсот лет Ур почти не изменился: люди здесь все также держали скот, засеивали поля. Они жили в маленьких бревенчатых домиках семьями, в гармонии с природой, окружающим миром не интересовались. Чужестранцы не понимали их, лишь единицы приобщались к тому загадочному счастью, которым лучились глаза таурцев. Таур располагался неподалеку от Великого пасарского тракта, который протянулся от Арнохара на северо-западе Сиридея, до Сафинона на юго-востоке, и порою сюда все же наведывались купцы. Однако жители Таура потребляли только то, что производили сами, у них не было денег для торговли, они могли обменяться вещами, или принять товары даром.