Глемба распорядился подогнать машину к своему дому, и к бараньей туше добавилась разная другая поклажа. Глемба насыпал в холщовый мешочек кукурузной крупы для Ферко Тарки, потому что у него в семье очень любят мамалыгу.
— А что такое мамалыга? — спросил мой сын.
— Эх, сынок! — воскликнул я, обращаясь, скорее, к Глембе. — Ну и поел же я ее в детстве! Это была еда бедняков!
— Я тоже хочу попробовать, — заканючил мальчишка.
— Это не так-то просто, сынок, — пояснил я, — в наше время кукурузная каша стала одним из самых дорогих блюд. На рынке крупы вообще не купишь… если, конечно, не раздобудешь у каких-нибудь добрых знакомых.
Глемба насыпал еще один мешочек кукурузной крупы и протянул мальчику.
— Бери-бери, — велел я отнекивающемуся сынишке, боясь, как бы он не перепугался, если Глемба цыкнет на него, как привык поступать со мною.
Мы снесли в машину две банки меда, еще один холщовый мешочек, на этот раз с орехами — орехов сынишке тоже перепало две полные пригоршни, — а затем Глемба упаковал два деревянных барельефа, на одном из которых был изображен Шандор Петефи, а на другом — Петер Вереш. Я выразил свой восторг и удивление, поскольку Глемба сказал, что это — его работа.
Гостинцы мы упаковывали на другой половине дома, в меньшей комнате, используемой под кладовую. На подставках — так называемых салазках — выстроились в ряд мешки, по верху шкафов красовались и благоухали яблоки, с потолка свисали окорока, колбасы, шматы сала. Нет такой комнаты на свете, атмосфера которой была бы милее моему сердцу!
Деревянная скамья со спинкой была сплошь заставлена компотными банками, по которым мы тоже основательно прошлись: часть погрузили в машину, а другую часть Глемба вручил нам в подарок. Тут даже я счел уместным запротестовать, хотя и понимал, что протесты мои напрасны; впрочем, в данном случае меня это вовсе не огорчало. Но когда Глемба, указав на деревянную скамью, заявил, что и ее он жертвует нам, я нахмурился и самым решительным тоном отказался, хотя ни одному из его даров я не радовался больше, чем этому.
Я ждал, что Глемба прикрикнет на меня, но он, ни слова не говоря, стоял перед скамьей, как бы раздумывая. Я уж было испугался, что протестовал слишком энергично, когда раздалась наконец вожделенная реплика:
— Чем языком болтать, лучше помогите снять банки отсюда!
Он вышел, принес доску и два чурбачка, сделав очередную подставку, на которую мы и составили все банки со скамьи.
Я принялся возражать с новой силой, поскольку теперь уже был уверен, что на результате это не отразится.
— Хорошо, господин Глемба, мы возьмем скамью, сами видели, у нас действительно не на чем сидеть. Но ни в коем случае не бесплатно!
Глемба поднял на меня гневно вспыхнувшие глаза и спросил:
— И сколько вы собираетесь за нее дать?
— Сколько скажете. Я не знаю, какова ей цена.
— Послушайте, вы! — заговорил Глемба, опустив голову. — Эту скамью вырезал мой отец, складным ножиком. Сколько, по-вашему, я могу запросить за нее? Какова ей цена?
Мне стало стыдно: я понял, что эта вещь действительно не имеет цены в деньгах, и прямо сказал об этом Глембе.
— Вот видите, — проворчал он, немного смягчаясь. — Люди охвачены повальной болезнью: думают, будто все можно перевести на деньги. К вам тоже эта хворь пристала.
— Ладно, ладно, господин Глемба, — ответил я. — Только как вам ни противны денежные отношения между людьми, а вам тоже приходится деньгами пользоваться. Покупаете же вы за деньги соль, паприку.
— Паприку я выращиваю сам, — прервал он меня. — Теперь в магазинах и паприки-то настоящей не купишь.
— Ну а гвозди, молотки, банки для компотов? Не сами же вы их делаете, а как-никак за деньги покупаете!
— Конечно, есть вещи, за которые приходится деньги платить. Только нельзя все сводить к деньгам. Взгляните на мальчонку, с каким удовольствием он щелкает орехи! Разве можно это перевести на форинты? По-вашему, радость ребенка имеет ту же цену, что две горстки орехов? Или, к примеру, вы только что свозили меня на хутор и сейчас повезете в Пешт. Выходит, ваша услуга стоит столько же, сколько бензин? Выплатить вам стоимость бензина? Разве вы с меня взяли бы?
— Конечно, не взял бы, ведь все мои затраты не сравнить с теми благами, что мы от вас получили!
Глемба прервал поток моего красноречия и опять уставился на меня.
— Хорошо. Тогда пересчитайте на форинты все, что вы от меня получили. Справитесь?