— Это вы сами должны сказать…
— А я не знаю что почем, да и знать не хочу! — Он опять повысил на меня голос. — Беритесь за другой конец!
Мы вынесли скамью во двор и погрузили на двухколесную тачку.
— Дотащите до дому? — спросил Глемба.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Автомобиль за Глембой так и не прислали. Пришлось поступить, как мы решили накануне: погрузить все семейство в машину и — айда в Пешт!
Втайне я досадовал, что отдых наш сорвался, но старался успокоить себя тем, что уж хотя бы такую услугу оказать Глембе я должен.
Взамен обычной рабочей спецовки он облачился в вельветовый костюм и даже нацепил шляпу. Рыжевато-коричневатый вельвет был довольно хорошего качества, однако Глембе и при параде удалось сохранить свою индивидуальность: костюм был крестьянского покроя, и повязывать к нему галстук Глемба не стал. Помимо гостинцев, которыми был забит багажник, он вынес из дому десятилитровый бидон с вином, но его мы не решились засунуть на заднее сиденье; Глемба, занявший место впереди, рядом со мной, пристроил бидон между ног, зажав коленями.
Судя по всему, он был явно в своей тарелке: удобно откинулся на сиденье и уперся подбородком в грудь. Правда, время от времени он неодобрительно качал головой, будто что-то ему не нравилось. Вскоре выяснилась и причина этого молчаливого неудовольствия.
— Вы не умеете брать повороты, — заметил он. — На повороте надо включить холостой ход и только в самом конце давать газ.
— Господин Глемба, я уже десять лет вожу машину, — заявил я не без некоторого апломба.
— А я — двадцать, — парировал он. — Причем осваивал я это дело в Америке. Представляете, каково там водить машину?
— Бывал я в Америке, — кивнул я.
Это удивило Глембу, но ответ у него был наготове:
— Но вы наверняка не водили там машину.
— Сам не водил, зато видел, как водят другие.
— Одно дело — видеть, и совсем другое — водить самому, — подытожил он. — На повороте обязательно надо переключать на холостой ход…
Мне не хотелось спорить с ним, поэтому я пошел по пути компромисса.
— Каждый водит, как привык…
— Значит, привыкли водить не по правилам, — подколол меня Глемба; сам он явно привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.
Я молча принял этот факт к сведению, а потому и Глемба не счел необходимым продолжать тему. Более того, мне показалось, что он как бы в знак примирения спросил:
— Ну как вам здешние края?
— О, мы прямо не налюбуемся! Верно, мать? — обратился я за поддержкой к жене.
— Что ты говоришь? — жена наклонилась вперед.
— Каждый раз, как проезжаем, налюбоваться не можем этими местами! — прокричал я.
Жена горячо поддержала меня. Мы наперебой принялись восхвалять живописность здешней природы, чем явно доставили радость Глембе. Он сполз на сиденье, и шляпа съехала ему на лоб.
— Ох-хо-хо! — вздохнул он. — Сколько же слез я пролил в Америке по этим краям!.. Сбавьте-ка ход. Поглядите, что за чудная долина!
— Сказочная, — поддакнул я.
— И когда я двенадцать лет спустя вернулся на родину и опять увидел эту долину, я вылез из машины, чтобы поцеловать родимую землю.
Теперь настал мой черед удивляться.
— То есть как? Нагнулись и поцеловали землю?
— Да…
Я попытался представить себе эту сцену, а потом сказал:
— Последним, кто целовал родную землю, был Янош Тёкёли. Когда-то великие люди чтили этот обычай, но со времен Яноша Тёкёли никто его не придерживался.
— То был Жигмонд, я не Янош, — буркнул Глемба.
Я не стал спорить, потому что не был уверен в своих исторических познаниях, да и будь я уверен, все равно не возразил бы: уж если Глембе втемяшилось, что он прав, его не разубедишь. Однако меня раздражал такой способ ведения спора, поэтому я не без ехидства поинтересовался:
— Ну и какова она на вкус?
— О чем вы?
— О родимой землице. Вы что же — приникли к ней губами? Какая она была в ту пору — раскисшая от грязи или пыльная? И еще вопрос: вы действительно к земле приложились или только чмокнули воздух губами? Или, может, травку облобызали? — Глемба, поджав губы, молчал, а я добавил: — Хочу знать, как это делается: вдруг и у меня когда-нибудь возникнет такое желание…
— Вот тогда и узнаете, — огрызнулся Глемба, и теперь уже не оставалось сомнения, что он обижен.
Помолчать какое-то время было даже приятно, но скоро меня начала тревожить перспектива доехать до самого места в полном молчании. Правда, мы с женой не раз проделывали вместе долгий путь, не перемолвившись ни словом, но перед ней я уже достаточно успел выговориться за годы совместной жизни, и нам особенно нечего было сказать друг другу. А вот по отношению к Глембе я чувствовал себя обязанным как-то занимать или развлекать его. Кроме того, некрасиво получится, если я высажу его у дома министерского начальства и укачу несолоно хлебавши. Я сознавал, что опять придется пойти на уступку: непонятно почему, но так уж повелось, начиная с первой минуты нашего знакомства с Глембой.