Меня так увлекли эти рассуждения, что я зашел в кондитерскую, купил мороженое и, слизывая его на ходу, продолжил свою прогулку и свои размышления.
Несколько поостыв, я попытался заставить свой мозг выстроить цепь фактов, которые свидетельствовали бы, что Глемба — нормальный человек.
«Будем исходить из того, что Глемба не болен в клиническом понимании этого слова, что он просто тупоумный… Нет, так не годится, — одернул я себя, — это определение слишком близко понятию полоумный, а между полоумием и безумием практически никакой разницы. Допустим, что Глемба примитивен. Хотя это определение тоже не точно — среди крестьян той же Морты сыщется немало куда более примитивных, чем он. Напротив: для Глембы характерно как раз то, что он, в отличие от крестьянина среднего уровня, в некотором роде приобщен к культуре. Он начитался всякой всячины, кое-что даже вытвердил наизусть, а это создает видимость, будто он сведущ в интеллектуальных проблемах… Он немало повидал на своем веку. Скажем, пребывание в Америке не прошло для него даром. Он побывал в другом мире не только в географическом отношении, но к тому же и в смысле общественном: каким-то образом проник в деловые круги, женился на дочери миллионера, стал обладателем гостиной с камином, носил галстук бабочкой, — конечно, все это наложило на него отпечаток и напрочь отделило его от крестьян, замкнутых узким мирком Морты. И был в его карьере общественный взлет еще до поездки в Америку. Долго ли, нет ли — не суть важно, но он был депутатом, народным трибуном вступал под своды парламента, всерьез занимался политикой, а значит, постоянно соприкасался с людьми более образованными, чем он сам, и все это шлифовало, оттачивало его ум.
Ладно, — остановил я себя, — тогда, значит, он… так кто же он в самом деле? Мелкий, ничтожнейший человечишка, который запанибрата якшается с сильными мира сего. Разве это нормальное явление? И каково ему жить с таким самоощущением: он работает простым столяром в кооперативной мастерской среди местных олухов, которые ему и в подметки не годятся, но из-за всех его чудачеств смотрят на него как на недоумка, да еще, может, и высмеивают его, а он сознает при этом, что в любой момент может отправиться к тому или иному государственному секретарю и надавать ему ценных указаний или же государственный секретарь явится к нему самолично, чтобы просить у него, Глембы, совета, наставления или даже утешения! Чем вам не шизофреническое состояние? Может ли здравый рассудок выдержать это самое что ни на есть неестественное, ненормальное состояние? Возможно, какое-то время и выдержит, и, пожалуй, Глембу оно и не занимает в такой степени, как меня, но все же состояние это опасно, потому что в любой момент может ухудшиться. Несомненно, в глубине раздвоенного сознания Глембы заложена бомба с часовым механизмом, которая в определенный момент взорвется — вот тогда и выявится шизофрения…»
Продумав все это до логического конца, я подметил в себе разительную перемену: страх уступил место чувству удовлетворения. Теперь я ничуть не боялся Глембы — напротив, я был горд проделанным анализом и жаждал поделиться с кем-нибудь его результатами.
Мне вспомнилось, что во время раута — то бишь крестин — я записал адрес скульптора, а поскольку по пьянке он даже приглашал меня, я и решил к нему наведаться. Он показался мне самым подходящим собеседником: ведь он хорошо знал Глембу и мог объяснить хотя бы некоторые из тех странностей, которыми окружена его жизнь.
Мастерская находилась неподалеку от Городского парка, в доме, окруженном садом. Хозяин встретил меня с бурной радостью, тотчас оставил огромную глыбу, обтесыванием которой занимался, и заявил:
— До чего же я не люблю свою работу! Всегда рад гостям, если это повод увильнуть от нее!
Скульптор хотел немедля меня напоить, но я со всей строгостью отклонил это намерение и пожелал сперва осмотреть его работы.
Хозяин подхватил бутылку с постамента неоконченной скульптуры, и мы вышли в сад, к творениям, установленным под открытым небом. Вскоре оказалось, что приносить с собой выпивку было ни к чему, поскольку у подножия почти каждой скульптуры стояли бутылки: где — полная, а где — початая.