— С какого возраста вы пьете виски? — спросила Чикони.
— С восемнадцати. Это к делу не относится.
— Ясно. Вы хронический алкоголик.
— Не хуже других.
В бар вошел Боб.
— Здорово, старина! — воскликнул я. — Завтра воскресенье, и я тебя приглашаю проехаться в Санта–Крус. Деревня, конечно, дрянь, но девочки что надо.
Боб растерянно посмотрел на Маргарэт.
— Я только что получил вычислительную машину фирмы “Феано”. Замечательная вещь. Объем памяти — полтора миллиона двоичных единиц.
— Что твоя машина по сравнению с танцплощадкой в Санта–Крус? — воскликнул я, допивая третью порцию виски.
— Это несравнимые вещи. “Феано” равноценна самой современной вычислительной машине. В нее можно запустить любой алгоритм.
Боб нравился мне именно потому, что он был не такой, как все. Философ смотрел на вещи с какой‑то очень замысловатой точки зрения.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Боб, застенчиво улыбаясь.
Меня эта комедия начинала злить. К счастью, вошел Самуил Финн.
— Здорово, где ты был? — спросил я.
— Под шатром. Туда меня отправил Джейкс. Ну и штука, я вам скажу!
— Что?
— Новая эйч–бомба. Тупорылое чудовище цвета хаки. Во–о!
Он широко развел руками.
— Сколько? — спросил Боб.
— Что‑то вроде семидесяти мегатонн.
Я отпил виски.
В конечном счете, всем нам крышка. Я уверен, что и у других есть такие же тупорылые чудовища или, может быть, еще хлестче…
Чикони слезла с высокого стула и сказала:
— Боб, пойдемте. Пусть эти дегенераты напиваются. Боб пошел за ней, как собачонка. Ну и парень!
На меня наползла серая злоба. Когда они были у самой двери, я крикнул:
— Эй, Боб! Неужели эта крашеная дрянь для тебя значит больше, чем твои друзья?
Они остановились как вкопанные. Затем Маргарэт твердым шагом вернулась, подошла ко мне и изо всех сил ударила меня по щеке.
Я не заметил, как они с Бобом вышли из бара. Я совершенно ошалел, а Самуил Финн хохотал во всю глотку.
— Ну и баба! С такой и атомная война не страшна.
Пошатываясь, я плелся к себе домой. Навстречу мне выбежал Боб.
— Ты знаешь, эта машина фирмы “Феано” просто чудо! — воскликнул он, хватая меня за руку.
— Убирайся ко всем чертям!
— Да ты только послушай. Она нисколько не хуже “Эвенка”.
— Боб! — грозно прорычал я. — Иди ты…
Боб отшатнулся и как‑то странно прижался к стене. Его губы задрожали, затем сомкнулись, а на пятнистом лбу появилась глубокая складка, которую я раньше никогда не видел.
Он повернулся ко мне спиной и ушел в свою комнату. Ну и пусть. Я поднялся на второй этаж, думая, что напрасно Боб обиделся. В голове гудело. Я заметил на столе конверт. Это оказалось письмо от моей матери. Она писала, что самое главное в жизни — это дружба. Если бы все люди на земле, независимо от того, где они живут и чем занимаются, дружили, то никаких войн никогда бы не было.
Наверное, в этом была доля правды. Плохо, что я обидел Боба. Ну ничего, это пройдет. Он так доволен, что ему дали для его математических вычислений портативную электронную машинку “Феано”! Мне тоже кое‑что дали — четыре конца проволоки, два красных и два синих, которые я должен был присоединить к импульсным счетчикам “Ракета” и “Пакет”. Когда под скалой подорвут водородную бомбу, я буду сидеть в своей комнате и смотреть на счетчики. Нужно знать уровень радиоактивности на поверхности земли после взрыва бомбы под скалой.
3
Джордж Крамм заведовал лабораторией фотоэлектроники. Это фотоэлементы, термисторы, сцинтилляторы и прочее. Измерение интенсивности вспышки, спектра излучения, интенсивности потока радиоактивных частиц — это все по его части. Он молча делал свое дело и не хвастал. А мы все хвастали. Все, кроме Боба. Он тоже работал молча.
Как‑то в коридоре я встретил Крамма.
— Скоро скале конец.
— Жалко, — сказал Крамм.
— Жалко, когда убивают человека. А тут — подумаешь! — скала.
— Это единственная скала на сто миль вокруг.
— В мире сколько угодно других скал.
— Все равно. Наша скала делает ландшафт неповторимым.
С ума он сошел, что ли? Перед испытанием бомбы ему вдруг стало жаль скалу!
Выйдя из дома, я направился к часовому у колючей изгороди. Он смотрел на небо и, не взглянув на меня, сказал:
— Только что пролетел самолет. После него осталась дымная дорожка. И вот она уже исчезла. Чудно, правда?