— Как это — потеря памяти?
— У одних — полная потеря, у других — частичная.
— Недавно я прочитал работу Маккалоха “Робот без памяти”, — сказал Федя.
— Я тоже читал эту работу. Чепуха. То, что получил Маккалох на основе математической логики, совершенно неприменимо к людям, потерявшим память. Их поведение куда сложнее…
— Я всегда задумывался над тем, где она помещается, эта память, — сказал Федя.
Алик оживился.
— Вот именно, где? Можно с большой достоверностью сказать, что в мозгу нет специального центра памяти.
— Может быть, в каких‑нибудь молекулах…
— Вряд ли, — заметил Алик. — Память слишком устойчива, чтобы быть записанной на молекулярном уровне. В результате непрерывного обмена веществ молекулы вовремя обновляются…
Мы задумались. Когда говоришь с Мониным, вещи, которые кажутся простыми, вдруг начинают выглядеть чудовищно сложными и запутанными.
— Что это за машина? — спросил Мигай, приподняв чехол над небольшим столом.
— Это старая модель электроэнцефалографа.
— А, ну да, волны головного мозга?
— Да. Восьмиканальная машина. Сейчас есть гораздо лучше.
Алик открыл ящик стола и вытащил кипу бумаг.
— Вот электроэнцефалограммы людей, потерявших память…
Мы посмотрели на графики кривых, имевших почти строго синусоидальную форму.
— А вот биотоки мозга нормальных людей.
— Здорово! Значит, можно при помощи этой шарманки сразу определить, есть у человека память или нет…
— Совершенно безошибочно. Правда…
— Что?
— Откровенно говоря, я не считаю термин “биотоки мозга” законным.
— Почему?
— Ведь мы снимаем электропотенциалы не с мозга. Он заэкранирован черепной коробкой, затем слоем ткани, богатой кровеносными сосудами, кожей…
— Но частоты‑то малые…
— Все равно. Я сделал расчет. Если учесть проводимость экранировки, то нужно допустить, что в мозгу гуляют чудовищные электропотенциалы. На животных это не подтвердилось…
Мы выпили еще.
— Тогда что же это такое?
— Это биотоки тканей, к которым мы прикладываем электроды.
— Гм… Но ведь доказано, что эти кривые имеют связь с работой мозга. Например, вот эта память…
— Ну и что же?.. Разве мозг работает сам по себе?
— Ты хочешь сказать, что память…
Алик улыбнулся и встал.
— Хотите, я сниму биотоки с ваших голов?
Федор Егорьев почесал затылок и обвел нас глазами.
— Рискнем, ребята?
Мы рискнули, но почему‑то почувствовали себя очень неловко. Как будто оказались на приеме у врача, от которого ничего не скроешь.
Первым сел в кресло Мигай. Алик приладил у него на голове восемь электродов и включил электроэнцефалограф. Медленно поползла бумажная лента. Перья оставались неподвижными…
— Никакой работы головного мозга, — прокомментировал Самозванцев.
— Прибор еще не разогрелся.
Вдруг мы вздрогнули. Тишину резко прорезало громкое скрипение острого металла о бумагу. Мы уставились на ленту. По ней, как сумасшедшие, с огромным размахом царапали восемь перьев, оставляя после себя причудливую линию.
— “Когито эрго сум”, — облегченно вздохнув, продекламировал Мигай. — Теперь проверь мозги у членкора. Это очень важно для ученого совета нашего института. Он там председатель.
Мы выразили удивление, когда обнаружили, что у членкора биотоки точно такие же, как у Мигая, у Самозванцева и у меня. Если разница и была, мы могли ее не заметить. Мы вопросительно уставились на Алика. Он таинственно улыбнулся.
— Ребята, электроэнцефалограммы одинаковые потому, что вы, так сказать, на одном уровне опьянения. У пьяных всегда так… Как у шизофреников или эпилептиков перед приступом…
Нам стало неловко, и мы выпили еще. Монин остановил ленту и, покопавшись в бумагах, показал нам еще несколько электроэнцефалограмм.
— Вот запись биотоков мозга спящего человека. А вот — типичная кривая бодрствования. На альфа–ритм накладывается тета и гамма…
— Любопытно, — задумчиво произнес Федя. — Так где же, по–твоему, находится память человека?
Алик начал нервно заталкивать бумаги в стол. Потом он сел и по очереди посмотрел на каждого из нас.
— Не темни, Фарадей. Мы чувствуем, что ты что‑то знаешь. Где память, говори…
Мигай приподнялся и шутливо взял Алика за борта халата. Он у него был расстегнут, под ним виднелся старенький потертый пиджак.
— Ну, если вы так настаиваете…
— Хорошенькое дело, настаиваем! Мы просто требуем. Должны же мы знать, куда мы складываем нашу драгоценную эрудицию, за которую государство так щедро платит!