— Какие? — спросил я.
— Уколы.
— Ну и…
— Ничего особенного. Впрочем, — она смущенно улыбнулась, — впрочем, я, кажется, влюбилась в Боллера, а он — в меня. А что было дальше, я не очень хорошо помню…
— И правильно делаешь, что не помнишь…
Боллер склонился над нами, теперь его лицо было суровым и сосредоточенным.
— На сегодня хватит, Пэй.
17
Я не очень хорошо себе представляю, что такое быть “самим собой”, но мне кажется, что при любых изменениях в общественном положении или в роде занятий у человека все же остается что‑то совершенно неизменное, нечто более важное, чем его внешний облик, который важен только для полиции.
Я знаю немало случаев, когда на протяжении очень короткого периода жизни мои хорошие знакомые несколько раз “меняли себя”. Иногда это диктовалось изменениями по службе, иногда — изменениями в семейной жизни, иногда причинами, которые вообще никто не мог обнаружить. Как бы то ни было, для окружающих люди меняются по несколько раз за свою жизнь. “Я” же у каждого всегда остается неизменным. Его лишь прячут так глубоко и так тщательно, что о его существовании можно говорить лишь как о маловероятной гипотезе. Недаром какой‑то крупный христианский священник говорил, что искренне можно исповедоваться только самому себе, да и то про себя.
Как и большинство людей нашего времени, я всегда был заядлым материалистом, и меня волнует не проблема “я” в ее словесном выражении. Я просто хочу знать: что происходит с материальной сущностью человека, если хотите, с его атомами и молекулами, когда он, скажем, из твоего друга внезапно превращается в заклятого врага?
С особой остротой я задал себе этот вопрос, когда увидел одноглазого Рисдера Куинса чертящим на земле какие‑то формулы. В этот день дул сильный ветер, сосны буквально стонали, и он не только не услышал, как я подошел к его скамейке, но даже не обратил внимания на мой оклик, и только, когда я приблизился вплотную, поднял на меня свой единственный правый глаз и произнес:
— Схема Боллера очень простая, и поэтому неверна. Я оторопел: Куинс — Боллер и формулы!
— Как дела с глазом? По–прежнему голубой свет? — спросил я, чтобы выиграть время для размышлений.
— Черт с ним, с глазом. Садитесь и давайте вместе подумаем, где ошибается Боллер.
Я сел рядом. Рисдер тщательно ногой стер то, что было написано раньше, и из‑под его палочки появились следующие строки:
Я (Рисдер) = Инф (Рисдер) + Созн (Рисдер)
Я (Сэд) = Инф (Сэд) + Созн (Сэд)
Я (Рисдер) = Инф (Рисдер) + Созн (Сэд)
Я (Сэд?) = Инф (Сэд) + Созн (Рисдер)
— Это схема, — начал Куинс. — Мое “я” и соответственно “я” Сэда можно представить как сумму двух слагаемых; запас информации и сознания, которое эту информацию обрабатывает. Не следует думать, что это сознание у всех людей одинаково. Я, например, думаю, что информация организует сознание, и если, скажем, к информационным запасам Рисдера присобачить сознание Сэда, то еще неизвестно, получится ли что‑либо путное. Вы понимаете?
Теперь я понял. Передо мной был не Рисдер Куинс, а Сэд, вернее, “механизм обработки информации” Сэда!
— Вы пишете какую‑то чертовщину! Перемещаете слагаемые, как вам заблагорассудится, как будто это предметы!
Он поднял на меня свой единственный глаз, который сейчас выражал беспредельное удивление.
— Боже мой, Пэй, и вы до сих пор не поняли этих штучек? Да будь начало Рисдера, то есть его информационное слагаемое доминирующим, я бы вам сейчас набил морду за несообразительность.
— И вас это нисколько не страшит?
— Меня? Что вы! Меня это чертовски занимает! Иначе, какой же я тогда ученый!
— Но ведь вы…
— Я, я, я! Что — я! Я наблюдал за собой, за вами, за Рисдером, за Голл, за тем же Боллером и понял, что здесь одной арифметикой не обойдешься. Вы помните, как Боллер обучал машину, которая сначала была моделью новорожденного ребенка?
Рисдер, или Сэд, или, черт знает кто это такой, на секунду задумался. Затем он доверительно мне сказал:
— Мне кажется, что Боллер докопался до того, что это за “машина”, которая обрабатывает информацию. Докопался и научился пересаживать ее в башку кому угодно. Вроде пересадки живых органов…