Мы проинтервьюировали еще двух сотрудников. У одного магнит вызывал “жуткие кошмары”, а у другого, маленького лысого старичка, эксперимент приводил всегда к одному и тому же сновидению: он всегда видел собственные похороны. Старичок был человек с юмором и заметил:
— Похороны проходили так интересно, так душевно, что пока я жив, я сделаю все возможное, чтобы оно так и было.
В город мы возвращались вечером. Кучеренко дремал, а я и Надежда сидели у окна друг против друга и смотрели на погружающийся в пурпур мир. Мне было все чертовски знакомым.
— Давайте выйдем на следующей остановке. А до города доедем автобусом.
Она вскинула на меня свои огромные серые глаза.
Воздух был влажным и душистым. Слева от железнодорожного полотна в долине вилась неширокая речушка, а рядом с ней — асфальтированная дорога, по которой изредка пробегали легковые автомобили. Мы шли к дороге, и я тихонько взял Надю за руку. Она наклонила голову, волосы упали на лицо, и мне показалось, что она ничего не видит и идет только ощупью.
— Нужно было бы Володю предупредить, что мы выходим здесь.
— Он это и так знает, — пробормотал я.
— Вы оба какие‑то странные…
— Все люди немного странные, один больше, другие меньше.
— Вы с ним договорились, что мы выйдем здесь?
Вместо ответа я спросил:
— Кем работает твой отец, Надя? Я впервые назвал ее на “ты”.
— Он мой лучший друг. И вдобавок он летчик–космонавт. Только прошу тебя, не говори об этом никому…
— Я люблю тебя!
Это вырвалось само собой, девушка встрепенулась, вырвалась из моих объятий и закричала:
— Нет! Нет!..
Она бежала к автобусной остановке, задыхаясь, произнося это проклятое “нет”.
— Я буду ждать тебя вечность! — нелепо крикнул я ей вслед, не делая никаких попыток ее догнать. Я знал, что это бесполезно.
Двенадцатого сентября я и — Кучеренко вскрыли наши тетради с пророчеством на неделю. Содержание тетрадей было разным, но если сложить оба сюжета вместе, то недостающее у меня находилось у него, а мои записи дополняли его пробелы. Так что вместе получился неплохой прогноз. Конечно, с некоторыми мелкими неточностями…
ТРАГЕДИЯ НА УЛИЦЕ ПАРАДИЗ
1
— Жаль, со времени Раффера никто не занимается палеопатологией, — услышал я сзади себя сказанные по–французски слова.
Я повернулся и увидел малопривлекательного субъекта — не то гида, не то полунищего, — здесь, в Гизе, возле пирамид и тех и других было немало. Но фраза была непонятной, и я спросил:
— А что такое палеопатология и кто такой Раффер?
— Палеопатология — это наука о заболеваниях древних, а Раффер — создатель этой науки. Но она берет начало значительно раньше, с того времени, когда ею предложил заниматься профессор анатомии в Каире Аллан Смит.
Я засмеялся:
— Каких только наук люди не придумали…
— Да. Палеопатология должна была бы объяснить многое.
— Что именно? — спросил я.
— Например, почему до сих пор врачам не удается справиться с раковыми заболеваниями.
Этого, признаться, я меньше всего ожидал. “Интересный прием, — подумал я, рассматривая незнакомца. — Во всяком случае, это не банально”.
Он был высокого роста, с тонкими чертами лица, с блестящими черными волосами. Они лежали монолитной глыбой на узкой, вытянутой вверх голове. Нос с горбинкой придавал его сплющенному с обеих сторон лицу сходство с какой‑то птицей.
— Так почему же, по–вашему, никто не занимается палеопатологией? — спросил я.
— Сложная наука. Обнаружить на мумиях признаки заболевания, знаете, не так‑то легко. Это может сделать только очень крупный специалист. Он должен быть одновременно и хорошим анатомом, и онкологом, и биологом, и палеонтологом. Вообще, такими делами может заниматься только очень эрудированный человек.
— И все же я не вижу связи между проблемой рака и этой вашей странной наукой.
Француз улыбнулся (я решил, что он француз, потому что он хорошо говорил по–французски, и мои попытки перейти на арабский язык ни к чему не привели).
— Это длинная история. Если у вас есть время, я бы мог ее вам рассказать за… десять пиастров.
“Все правильно, — подумал я. — Дело в пиастрах. И, тем не менее, это забавно”.
Я посмотрел на часы. Было восемь по местному времени. Скоро должны были наступить короткие египетские сумерки и затем черная, как сажа, ночь. Впрочем, до отеля “Мен–Хауз” было не более сотни метров, и поэтому я решился:
— Хорошо, вот вам десять пиастров. Расскажите.