— Пройдемте вон туда, к западной стороне пирамиды. Там будет светло еще около часа. Я думаю, нам этого хватит.
Пока мы шли, он вдруг спросил:
— Вы когда‑нибудь были в Париже? — Нет, не был, — ответил я. Француз глубоко вздохнул:
— Сейчас там хозяйничают фашисты. Это они убили профессора Дешлена и Ирэн…
Я задумался. Шла война, и вся Европа стонала от немецкой оккупации. Сотни тысяч людей бежали с насиженных мест на чужбину, спасаясь от хищной свастики. Может быть, действительно, и этот человек покинул свой далекий город и теперь, чтобы не умереть с голоду, бродит здесь, вокруг раскаленных древних камней, и рассказывает за деньги свои причудливые выдумки.
— Сядем здесь, — сказал незнакомец.
— Хорошо, — согласился я и приготовился слушать.
2
Лучше всего, пожалуй, начать этот рассказ с того памятного дня в 194… году, когда в одной из парижских газет появилось такое сообщение, — я хорошо его запомнил: “Сегодня ночью в музее Восточной культуры Гиме совершено страшное кощунство. Неизвестный проник в зал, где хранятся египетские мумии, и, вскрыв саркофаг второго царя пятой династии Сахура, унес часть мумифицированных останков фараона”.
Незнакомец на минуту умолк и затем, нагнувшись ко мне совсем близко, шепотом произнес:
— Я могу вам сообщить, что ко всей этой истории я имею самое непосредственное отношение. Саркофаг фараона из Абусира вскрыл я…
— Зачем? — удивился я.
— Мне нужен был позвонок фараона.
Я чуть не расхохотался. “Сейчас последует какая‑нибудь стандартная детективная повесть”, — решил я. Но, как бы угадав мои мысли, незнакомец быстро заговорил:
— Ради бога, не думайте, что я вас хочу заинтриговать глупым рассказом о воре. Если вы согласитесь дослушать все до конца, вы поймете, что это было необходимо…
— Я готов вас слушать до конца, но при чем тут проблема рака и все остальное?
— Месье, — не торопясь, продолжал мой рассказчик. — В одном вы можете быть уверены. Я не преступник. Преступники сейчас хозяевами расхаживают по парижским улицам и сидят в парижских кафе и ресторанах. Они расточают золото, заработанное на крови и смерти людей. А я, вот видите, здесь…
Помолчав минуту, он стал продолжать:
— Я буду говорить о людях Франции, которые в страшное время оккупации сделали, увы, трагическую и безуспешную попытку оказать услугу своей родине.
Первый, о ком я хочу рассказать, — Морис Дешлен. Поверьте, несмотря на все его заблуждения, Франция потеряла в его лице выдающегося ученого и пламенного патриота.
До войны он был профессором университета. Он принадлежал к тому редкому типу ученых, которых интересует буквально все. Он не принимал разделение наук на различные дисциплины — математику, физику, биологию, социологию, медицину. На лекциях он неоднократно повторял, что мы живем в едином мире и что искусственное расчленение познания мира говорит не в пользу величия человеческого разума. Просто еще не родился гений, который бы синтезировал все воедино.
Когда началась война, Морис Дешлен ушел добровольцем на фронт. И знаете кем? Обыкновенным санитаром, хотя накануне в университете читал факультативный курс кристаллографии и почему‑то интенсивно занимался изучением египтологии.
Прежде чем мы снова вернемся к профессору Дешлену, я должен вам представить себя. Мое имя может вас совершенно не интересовать. При данных обстоятельствах оно не имеет никакого значения. Замечу только, что я также имею некоторое отношение к науке. Выражаясь точнее, я недоучившийся химик–органик. В университете я познакомился с Дешленом. Меня поразила его огромная эрудиция. Я с наслаждением слушал его лекции. Хотя они были посвящены специальным вопросам кристаллографии, они охватывали огромный круг проблем. Кстати, именно в этих лекциях профессор Дешлен высказал идею, которая впоследствии была подхвачена другими учеными, в том числе известным физиком, одним из создателей квантовой механики, Эрвином Шредингером, который назвал живой организм апериодическим кристаллом. Дешлен говорил об этом еще в сороковом году…
Так вот, когда началась война, Дешлен ушел добровольцем в армию и бросил университет. Чтобы не умереть с голоду, я был вынужден устроиться на работу в одну из парижских аптек. Здесь я познакомился с сотрудницей этой аптеки Ирэн Бейе, которая впоследствии стала моей женой. Дешлена я потерял из виду.
В конце сорокового года, уже после того, как немцы заняли пол–Франции, я получил от одного своего старого друга письмо. В нем он, между прочим, писал: “Наш Дешлен во время кампании проделал колоссальную карьеру — от санитара до главного хирурга полевого госпиталя. Я не знаю, какому из своих многочисленных талантов он этим обязан. Но одно любопытно: немцы отдали приказ разыскать Дешлена. Говорят, он разработал какой‑то невероятный способ лечения ранений…”