В этом пункте в разговор вмешался директор Роберт Гудмейер.
— Это значит, дорогой, что он может только рассуждать и ни черта при этом не чувствовать. Побольше бы нам таких уродов, а, Геллер!
Он разразился громовым хохотом.
— Странный случай, — сказал Геллер и вопросительно посмотрел на Кегля.
Тот пожал плечами.
— Ничего странного нет в том, что фрау Гейнтц родила урода. Ведь она пережила атомную бомбардировку Нагасаки.
— Ах, вот оно что…
— А всякие пацифисты вопят о том, что атомная война антигуманна! — продолжая хохотать, рычал Гудмейер. — Теперь ясно, что только благодаря войне может возникнуть более совершенная раса людей. Вот таких толковых парней вроде Леонора. Теперь понятно, как возникли современные люди. Эволюция по Дарвину — чушь. Просто обезьяны откуда‑то получили хорошую дозу радиоактивности и стали рожать уродов, то бишь нас! Ха–ха–ха! Представляю, как чувствовала себя мамаша–обезьяниха, родив бесхвостого, безволосого, головастого малыша, который вскоре стал повелевать всем обезьяньим царством. А ведь есть такая теория происхождения людей!
Геллер молча кивнул головой.
— Так вот, следующим этапом будет раса леоноров. Ух как заработают все наши научные учреждения и конструкторские бюро! Вот будет любопытный мир! Просто мурашки по телу бегают. И на кой черт тогда будут нужны всякие электронные машины? Один Леонор заменяет сто таких машин. Представьте себе, что наша фирма располагает десятком леоноров…
И директор пустился в пространные рассуждения на тему о процветании его фирмы, если в результате будущей термоядерной войны будут возникать живые мыслящие машины.
6
Они сидели рядом на веранде пустынного загородного кафе. Эльза курила сигаретку и иногда насмешливо поглядывала на Леонора, который рассеянно смотрел куда‑то вдаль. — О чем вы сейчас думаете, Леонор?
— О том, как странно устроен мир.
— Странно? Что же в нем странного?
— Мне совершенно не понятно, как вы, люди, так страстно любящие жизнь, делаете все возможное, чтобы приблизить смерть.
— Я что‑то не очень хорошо вас понимаю. Кто стремится приблизить смерть? Я?
— Нет, не вы. Роберт Гудмейер, ваш отец герр Кегль, профессор Геллер.
— Ну, не обращайте на них внимания. Что касается моего отца, то он просто выжил из ума.
Эльза залилась громким веселым смехом и положила руку на плечо Леонора.
— Он просто старый дурак. Все деньги, деньги, еще раз деньги. И страх, что эти деньги отберут у него какие‑то коммунисты.
— А зачем ему деньги? Разве вам не хватает?
— Что вы, Леонор! Если бы мой милый глупый папочка в один прекрасный день взял бы их все из банка, то ими можно было бы оклеить все двадцать комнат нашей виллы в Горовитце и еще осталось бы на приличную жизнь десяти поколениям его потомков.
— Так в чем же дело?
— А вот в чем… — Эльза повертела пальцем у лба. — Историческая традиция, наследственный идиотизм, беспричинный страх. И еще черт знает что. Но только не думайте, что я такая. Наше поколение совершенно иное. И мне так противно, что мой отец впутался в эти грязные атомные дела из‑за денег.
Эльза вдруг обняла Леонора и, прижавшись к его щеке, шепотом произнесла:
— Мне так не хочется умирать от атомного взрыва, Леонор… Он осторожно отстранил девушку от себя.
— А какая разница, от чего умирать. Ведь умирать все равно придется.
— Но лучше позже, значительно позже. Хочется пожить, многое увидеть, многое почувствовать. Жизнь интересна и прекрасна, ведь правда, Леонор?
— Н–наверное, — неуверенно произнес он.
Эльза резко отодвинулась от него и сказала:
— Вы какой‑то странный, Леонор. И в гимназии вы были странным. И здесь. Неужели вам безразлично, когда умирать?
Он ничего не ответил.
— Скажите, вам не страшно умереть?
— Нет, — едва слышным шепотом произнес Леонор.
— И даже от атомного взрыва?
— Нет.
— Боже мой, вы врете!
— Нет, не вру. Я просто не знаю, что такое “страшно”.
Глаза девушки наполнились ужасом. Леонор смотрел на нее спокойно.
— И вы не пожалеете расстаться с этим голубым небом, с этими цветами, с этой аллеей?
— Я не знаю, что такое “пожалеть”…
— И вам безразлично то, что рядом с вами я?
— Я не понимаю, что такое “безразлично”…
— Ну допустим, вы не понимаете. Но ведь любили вы кого‑нибудь?
— Я не понимаю, что такое “любить”…
Эльза поднялась из‑за столика и сделала несколько шагов в сторону.
— Боже мой. Вы ужасный человек. Вы страшный человек. Для чего вы живете?