— Очень…
— Это одно целое, единое! Нужно найти связующее звено. Смотрите, Алексей Владимирович, что мне удалось показать.
Он раскрыл лежавшую на тахте папку с исписанными листами бумаги.
— Мне удалось показать, что можно построить функции, которые плавно описывают сильное, слабое, электромагнитное и гравитационное взаимодействия. Если мы возьмем уравнение Клейна–Гордона…
Соколов засмеялся и поднял обе руки вверх.
— Избавьте меня от Клейна–Гордона! До них я едва–едва успел добраться!
Котонаев умолк на полуслове.
— Я плохой дипломат, Валерий Антонович, — начал сдержанно Соколов. — Поэтому я прямо начну с дела, вернее, с одного вопроса. Почему вы практически оставили работу в институте?
Котонаев, конечно, ждал этого вопроса. Но он ответил не сразу. Он закусил нижнюю губу, заложил руки за спину и прошел в дальний угол кабинета. Там он остановился, повернулся к Соколову и спросил:
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
— Просто потому, что не могу понять, как в такой момент вы можете оставить работу.
— Оставить? — Котонаев театрально засмеялся. — Вам ли об этом спрашивать, Алексей Владимирович!
— Понимаю. Обиделись, что не вы руководите окончанием “Рассвета”. Предполагаю, что вы пока не понимаете, почему не вы, а я. Понимаю, вам очень обидно…
— Нет, нисколько, — сказал Котонаев. — Откровенно говоря, в первый момент мне действительно стало обидно. А после я пришел к выводу, что так даже лучше. За всякой прикладной белибердой и техническими расчетами я начал забывать настоящую, большую физику.
— И вы занялись общей теорией поля?
— Да, общей теорией поля.
— По–вашему, это согласуется с вашими обязанностями перед обществом?
— Вполне. Общая теория поля — сегодня задача номер один.
Соколов подошел к портрету Эйнштейна и, показав на него, сказал:
— Он тоже занимался общей теорией поля. Не год и не два, а сорок лет. А когда в воздухе запахло войной, он написал президенту Соединенных Штатов Америки, что нужно немедленно заниматься атомной бомбой, или, говоря вашим языком, прикладной белибердой.
— Он не писал письма, ему предложили его подписать. Писали другие.
— Его подпись стоит многих томов некоторых сочинений. Он был стар и слаб. Но он был за то, чтобы атомная бомба не попала в злые руки. Это был вопрос его совести.
— Бомба все равно попала в злые руки.
Соколов вздрогнул.
— Мне не нравится ваша аналогия, Валерий Антонович.
— Мне не нравится ваша. Вы рассматриваете только первую половину истории. А я — всю историю в целом.
Соколов и Котонаев уставились друг на друга. Для Соколова сейчас раскрылось еще что‑то новое и более глубокое, чем он предполагал. Обычно живое и моложавое лицо Котонаева стало морщинистым и каменным. Нет, он не был таким молодым, как казался! Скорее, он был стар, слишком стар…
— Жизнь устраивает нам экзамены, Валерий Антонович. Жестокие, беспощадные экзамены. На самом первом вы провалились. Вы не знаете, что такое личное и что такое общественное. И вы не понимаете роли ученого в современном обществе, у нас и там…
— Куда ж мне, я ведь беспартийный.
Соколов лихорадочно застучал вальцами по столу и сдавленным голосом произнес:
— Это чувствуется. Во всем. Впрочем… — Он подошел к Котонаеву вплотную. — Об этом разговоре знаем только мы с вами. Я не верю, что вы так думаете. В вас говорит личная обида, мелкая и ненужная. Подумайте хорошенько, как вы себя будете чувствовать, если первыми это сделают они. Если народ узнает, что в наше поражение вы внесли хоть микроскопическую толику, вас забросают камнями. “Рассвет” касается всего человечества, и камней может оказаться очень много… Я вас жду в институте. До свидания.
3
— Николка! Молчальник! — воскликнула Нонна и бросилась ему навстречу. — Наконец‑то прибыл. Без тебя все остановилось. От безделья онемели мозги. Скукота, как на лекции о любви и дружбе. В камерах ускорителей летают мухи. Их называют космомухи!
Он осторожно освободился от ее объятий.
— Неужели все правда?
— Ну, может быть, мухи в камерах и не летают и даже не дохнут. Но, честно говоря, Николка, в атмосфере идейный вакуум. Я никогда не думала, что физики, как лакмусовая бумажка. Стоит гениальным руководителям скиснуть, как все начинают синеть.
— Ну, а чем все это время занималась ты? Между прочим, лакмус от кислоты краснеет, — поправил ее Молчанов.
Она подошла к какой‑то развороченной ламповой схеме и небрежно ткнула в нее пальцем.