— Что с тобой случилось? Почему ты бежишь?
— Не надо… Не надо… Не подходите… Мне так тяжело, так…
— Да что с тобой, милая?
— Не спрашивайте ничего. Все так нелепо, глупо… Я такая глупая…
— Погоди, о чем ты? Может быть, я… Прости меня, если я сказал не то…
— О, нет!
— Так в чем же дело!
Я схватил ее за руку. Рука ее была ледяная.
— Ты дрожишь, тебе нехорошо… В чем дело?
Она не отвечала.
— В чем дело, Галя?
Она безмолвно покачала головой.
— Ну говори же, что с тобой!
Я взял ее за плечи. Она пробормотала:
— Профессор Касьянов и эти ребята, дипломники…
— Что? Что они тебе сделали?
Она опять покачала головой. И вдруг ни с того ни с сего она тихонько засмеялась.
— Ты смеешься! Почему ты смеешься?
Она высвободилась, отошла на несколько шагов и сказала странным, прозаическим голосом:
— Глупые шутки. Я их не выношу. И вообще… нельзя же человека переучивать по несколько раз за жизнь. Вначале одно, после другое… Так можно поступать только с машиной… Меняй программы, и дело с концом.
— Ты о чем, Галя?
— Я поняла, какую чепуху доказывает Касьянов. Просто че–пу–ху!
— Ну конечно же! — воскликнул я.
— Но и вы тоже хороши! Бесконечные ряды сходятся!
— Не понимаю…
— Существует таинственный процесс, когда из бесконечного получается конечное… Например, сумма бесконечного ряда…
— Да, но к чему все это?.. О чем ты говоришь?
Галина снова засмеялась. Затем, резко оборвав смех, подошла к стволу высокой безлистой березы, уперлась в него локтем и положила голову на руку.
— Что с тобой, Галя? — в ужасе спросил я.
— Ничего… Это сейчас пройдет… Бесконечность… Это как во сне… летишь, летишь… Когда меня еще не было, я видела во сне высокую зеленую траву. Над травой каждое утро всходило солнце. А после… Как трудно вспомнить, что было после. Как я ненавижу этих дипломников. И Касьянова. И всех, всех…
— И меня?..
— Так хорошие люди не поступают… Разве можно жить только наполовину? Или на одну треть?.. Нельзя так… Потому что кругом звезды, звезды, звезды…
И она упала…
Я не понял, что произошло после. Откуда‑то из темноты выскочили три фигуры, кто‑то отшвырнул меня в сторону, Галину подняли и быстро понесли к выходу. Я бросился вслед, крича что‑то, но передо мной возник профессор Касьянов.
— Вы сами во всем виноваты, — хрипел он. — Нужно было более тщательно проверять полупроводниковые компоненты… Да и я тоже хорош… Как можно было не предусмотреть обратной возможности?
— Скажите, я сошел с ума?
— Вы? Нет. Вы просто влюбились в призрак. А в общем, машина получилась на славу..
Появились дипломники, один из них спросил:
— Значит, сейчас работу можно оформлять? Осталось описать только этот эксперимент.
— Оформляйте, — буркнул Касьянов. Затем он обратился ко мне. — А жаль. Теперь нам больше спорить не о чем…
***
Я проснулся от громкого девичьего смеха. Было совсем темно и накрапывал дождь… Несколько минут я ничего не понимал, а Галина упорно дергала меня за руку.
— Да проснитесь же! Первый раз вижу, чтобы таким образом ждали девушку.
— Вы, вы… — бессвязно лепетал я.
— Ну, конечно, я! Меня немного задержал Касьянов. Мне показалось, что он сдает свои позиции…
Я проснулся окончательно.
— Как хорошо, что вы… настоящая! Она так и не поняла, что я имел в виду…
ГЛИНЯНЫЙ БОГ
ПУСТЫНЯ
Линия горизонта трепетала и извивалась в потоках раскаленного воздуха. Иногда от песчаного моря вдруг отрывался огромный ком светло–желтой земли, поднимался вверх и повисал там на некоторое время. Потом фантастический небесный остров опускался вниз, расплывался и снова сливался с пустыней.
Здесь я впервые увидел мираж.
С каждым часом жара становилась сильнее, а вместе с ней более причудливо выглядели бескрайние пески. Сквозь колышущийся горячий воздух, как сквозь кривое стекло, мир казался изуродованным. В песчаный океан глубоко врезались клочья голубого неба, высоко вверх всплывали песчаные дюны. Иногда я терял из виду едва заметные контуры дороги и с опаской поглядывал на шофера.
Высокий молчаливый араб напряженно всматривался воспаленными глазами в раскаленную даль. Густые черные волосы были покрыты серой пылью; пыль была на смуглом лице, на бровях, на потрескавшихся от жары губах. Араб, казалось, отрешился от всего земного и слился воедино с автомобилем, и эта отрешенность и слияние с ревущим и стонущим мотором почему‑то придавали мне уверенность, что мы едем по правильному пути, что мы не потеряемся в безумном хороводе желтых и голубых пятен, которые обступали нас со всех сторон по мере того, как мы углублялись в пустыню.