Кухня не дышала. Не пахла. Не звучала. Ни запаха еды, ни шороха, ни гула вытяжек – будто все выключили не только из розеток, но и из самой реальности. Идиллическая лаборатория.
Максимилиан усадил меня на высокий барный стул, как куклу. Скинул тяжелый плащ, небрежно бросив его на соседнюю поверхность, отстегнул перевязь с оружием – металл звякнул о металл, нарушая мертвую тишину. Затем открыл один из шкафчиков-невидимок, достал черный фартук и, накинув его на шею, принялся завязывать пояс на талии.
Зрелище было настолько сюрреалистичным, что меня пробило на нервный смешок. Вспомнился тот первый раз, когда он жарил для меня картошку. В душу плеснуло ностальгией.
– Серьезно? – фыркнула я, моргая, чтобы убедиться, что это не галлюцинация от передоза эмоций.
– Ты ведь сегодня не ела, – не спросил – констатировал он, закатывая рукава рубашки и обнажая сильные предплечья.
Я задумалась. Память услужливо подкинула пару бутербродов на завтрак, а потом – провал. Весь день я питалась гормонами Аларика, стрессом и собственной паникой.
– Ты вроде по делам собирался… – неуверенно протянула я, наблюдая, как он достает из огромного, встроенного в стену холодильника бумажный пакет и сетку с овощами.
– Дела подождут. Я тут вспомнил… ты как-то сказала, что жареная картошка – это путь к твоему сердцу, – он обернулся через плечо, и уголки губ дрогнули в намеке на улыбку.
– Эй! – возмущение вышло слабым, но искренним. – Я не так тогда сказала! Я сказала – к дружбе! Я помню!
Он хмыкнул, пряча настоящую улыбку за привычно нахмуренными бровями, достал нож и ловко подкинул его в руке. В этом жесте было столько уверенной силы, что мне внезапно стало спокойно.
Я вспомнила, как воровала у него лук и запивала его алкоголем. Как он отпаивал меня бульоном, а я втихаря давилась сорбентом. Внутри разлилось тепло. Настоящее. НЕ правильное. Я поставила локоть на зеркальную поверхность и оперлась подбородком в ладонь, сморенная этим теплом. Удивительно, когда эти воспоминания успели стать такими… родными?
Но моему самокопанию не суждено было состояться.
– Держи, – маг протянул мне нож и картошку. – Лук не дам.
– Очень смешно, – фыркнула я и уставилась на предметы у себя в руках.
Мда… В резервации мы и магпай не утруждались особо разворачивать. Что делать с этой штуковиной?
Я покосилась на мага. Он аккуратно, почти медитативно, срезал ножом кожуру. Тонкой, непрерывной спиралью. Ладно…
Я взяла нож, как держала кинжал – крепко, неуклюже, готовая не чистить, а вырезать сердце. Картофелина в другой руке была гладкой, прохладной и совершенно чужой. Я приставила лезвие к ее боку и надавила.
Нож вошел в плоть с глухим, сочным хрустом, отхватив кусок толщиной с мой палец. Я уставилась на рану. Белая, крахмалистая мякоть смотрела на меня с немым укором.
– Хм, – произнесла я, пытаясь изобразить уверенность.
Макс на секунду замер и бросил на меня быстрый взгляд. Уголки его губ снова подозрительно дрогнули. Он ничего не сказал, просто вернулся к своей идеальной картофельной спирали.
Ах так! Он издевается!
Я с остервенением принялась кромсать несчастный овощ. Куски летели на стерильный стол, похожие на обломки астероидов. Я пыталась срезать тонко, но нож жил своей жизнью, соскальзывал, вгрызался слишком глубоко, выламывал целые кратеры. Через минуту в моих руках остался какой-то жалкий, многогранный огрызок, а стол был завален белыми обрубками.
– Сдохла, – констатировала я, бросая нож на стол. Он звякнул с такой силой, что Макс вздрогнул.
Он закончил со своей картошкой – идеальной, гладкой, овальной – и положил ее рядом с моим уродцем. Контраст был убийственным.
– Она не сдохла, – тихо сказал он. – Она просто… пережила тяжелую жизнь. Дай сюда.
Он взял мой огрызок, и в его руках нож превратился из оружия в инструмент хирурга. Несколькими быстрыми, точными движениями он сгладил самые острые углы, придал ему подобие формы.
– В резервации еду не чистят, – буркнула я, чувствуя, как щеки заливает краска. – Ее жрут. Если она есть.
Он ничего не сказал. Взял следующую картофелину и протянул мне.
– Смотри, – голос стал мягче, он положил свои руки на мои и стал направлять. – Большой палец – это упор. Вот так. А нож идет не вглубь, а вдоль. Снимает только кожу. Попробуй.