Слишком близко. Я чувствовала его тело всей спиной, запах специй, кожи и чего-то еще, неуловимо‑мужского, не имеющего ничего общего с потом и грязью резервации. Запах, который я узнаю из тысячи.
– Вот так… видишь? Легко.
Лезвие скользнуло, и тонкая полоска кожуры послушно отделилась. Я замерла, глядя на это маленькое чудо.
– Я… поняла, – прохрипела я, отдергивая руку, словно обожглась.
Он отступил на шаг, давая мне пространство. Я взяла еще одну картофелину и, закусив губу от усердия, попыталась повторить. Получилось криво, толсто, но уже не так катастрофично.
Макс какое‑то время молча наблюдал за тем, как я методично уродую корнеплоды, потом неожиданно кашлянул и заговорил, не поднимая на меня глаз:
– Если хочешь… – он чуть сбился, но все же закончил. – Мы можем восстановить твой палец.
Нож в моей руке дернулся. Я машинально посмотрела на левую кисть, на обрубленный мизинец, на гладкий, давно заживший шрам.
Перед глазами вспыхнули стена моей лачуги, кривые буквы, выведенные дрожащей рукой. Боль, хруст, металлический привкус на языке.
«МАКС – ДРУГ».
Я моргнула, прогоняя видение. Медленно выдохнула.
– Это был… не самый удачный способ завести себе памятку, – я усмехнулась, чувствуя, как где‑то под грудиной дергается старая, туго затянутая нитка. – Но он сработал. Я его отфигачила, чтобы написать «Макс – друг». Так я никогда не забуду.
Сказав это, я поймала себя на том, что повторяю про себя эти два слова, как заклинание. Не клятву. Не контракт. Просто факт, выцарапанный мясом на камне.
Он наконец посмотрел на меня. И в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на боль и… гордость?
– Плохой способ, – тихо сказал он. – Но… я польщен.
– Привыкай, – пожала я плечами, снова вгрызаясь ножом в картофелину. – У меня с демонстрацией чувств вообще все через жопу.
Он лишь хмыкнул в ответ и вернулся к своей работе, но прожигающий темечко взгляд сказал за него больше любых комментариев.
Мы чистили картошку в полной тишине. Единственным звуком был мерный, медитативный стук ножа Макса о разделочную доску – тук‑тук‑тук. Четкий, уверенный ритм, который задавал темп этому странному вечеру. Мой же нож двигался иначе: он то скрежетал, соскальзывая, то вгрызался в крахмалистую плоть с глухим, натужным хрустом.
Эта тишина, нарушаемая лишь нашими кухонными потугами, не давила. Наоборот, она была похожа на плотное, тяжелое одеяло, которое укрыло меня от ревущего снаружи мира. Под этим одеялом не было ни Алекса с его вывернутой наизнанку душой, ни Андраса с его паутиной интриг, ни давящего ужаса перед грядущим турниром. Существовала только я. Он. И гора картофелин, которые под моим ножом превращались не в еду, а в… жертв моей внезапно проснувшейся тяги к искусству.
Я так увлеклась, вырезая у очередной картофелины злобный оскал, что вздрогнула, когда Макс нарушил эту идиллию.
– Как ты это делаешь? – его голос был низким, с едва уловимой ноткой веселья, которая заставила меня оторваться от работы.
– Рожицы? – я самодовольно ухмыльнулась, демонстрируя ему свой шедевр. – Талант не пропьешь. Даже если пытаться.
Он тихо хмыкнул, склонив голову набок.
– Нет. Я про другое. Как очистки… – он сделал неопределенный жест рукой, обводя пространство вокруг меня, – …оказываются в радиусе двух метров? Даже у тебя за спиной. Это какая-то особая техника? Боевое метание кожуры?
Я обернулась. И правда. Ошметки кожуры лежали не только на столе, но и на полу. Одна, самая наглая, прилипла к блестящему боку холодильника. Я растерянно поскребла ножом голову, словно это могло помочь найти логическое объяснение гравитационной аномалии. Пожала плечами и с удвоенным усердием принялась вырезать своему уродцу клык.
Прошла еще минута сосредоточенного сопения. Я высунула от усердия язык, доводя до «совершенства» зубастую пасть, когда теплая ладонь мягко накрыла мою, останавливая движение ножа.
– Эй! Я почти закончила! – возмутилась я, не поднимая головы.
– Я вижу. И боюсь, если ты ее закончишь, наш ужин съест сам себя, – маг с деланой серьезностью отобрал у меня поделку и нож, а взамен вложил в руку прохладную ножку бокала. – Думаю, на сегодня с тебя хватит кулинарных подвигов.
Я подняла на него глаза. Он не смеялся. Просто смотрел с теплой, чуть усталой усмешкой в глазах.
– Хорошо, что будущим императрицам не нужно самим для себя готовить, – сказал он, возвращаясь к плите. – Я хотя бы могу быть спокоен, что с голоду ты не умрешь. И дворец не сожжешь.
– Хорошо, что им не надо за собой убирать… – пробормотала я, оглядывая устроенный мной хаос. Металлическая поверхность стола была усеяна белыми ошметками, словно после взрыва. Зато это больше не было похоже на операционную. Скорее… барную стойку в резервации после хорошей драки. Что-то родное.