– О, это не секрет, душенька.
– Это значит, что ты… ну…
– Не могу иметь детей? Пустышка, – закончила она за меня с легкой улыбкой. – И, как следствие, я смертна. В том смысле, в котором смертны обычные магики.
Я нахмурилась, пытаясь увязать одно с другим.
– А при чем тут дети? Я думала, маги живут сотни лет из-за гормонов или наноморфина.
– Ошибочка, – она откусила крошечный кусочек тоста. – Видишь ли, Эва, природа – та еще стерва с чувством юмора. Мы, магини, – это Источник. Мы производим энергию. Но у нас нет «насоса», чтобы качать ее на себя. Наш Источник не манипулятивный, как у мужчин. Мы не можем сами себя лечить или омолаживать.
Она сделала изящный жест рукой, демонстрируя свою безупречную кожу.
– Это все – взаймы. Женщина обновляет свой организм только за счет вынашивания мальчика. Будущий маг в утробе делится с матерью способностью управлять энергией, перестраивая ее тело, обновляя клетки. Каждая беременность – это минус десяток лет биологического возраста.
Меня передернуло. Звучало как описание какого-то паразитического симбиоза.
– То есть, вы рожаете, чтобы не стареть?
– Грубо, но верно. А я, – она развела руками, – лишена этой опции. Я не проживу пятьсот или шестьсот лет, как наши достопочтенные матроны. Мой предел – ну, может, сто двадцать. И скоро я начну стареть. По-настоящему. С морщинами, сединой и артритом.
Она произнесла это так легко, будто говорила о смене погоды.
– И тебе… не страшно? – тихо спросила я.
– Страшно? – Кэт рассмеялась, и смех этот был похож на звон серебряного колокольчика. – Эва, милая. Ты видела тех, кому за четыреста? Аэтасов?
– Зануды и тухлые рыбы, – кивнула я. – Но Орен…
– Орен – это редкое исключение, помешанное на детях. Большинство же аэтасов – живые трупы. Эмоциональные инвалиды. Они выгорают, Эва. Все приедается. Еда, секс, власть, интриги. Через пару сотен лет чувства притупляются настолько, что тебе нужно устраивать войны или кровавые оргии, чтобы почувствовать хоть что-то.
Я удивленно приподняла бровь.
– А как же феромоны и этот ваш симбиоз?
– Женатые маги долго не живут, душенька. Максимум – это третья беременность жены девочкой. Больше еще никто не пережил. Если вынашивание мальчика укрепляет наш организм, то девочки – убивает с пятидесятипроцентной вероятностью. А маг без своей супруги не жилец, как ты знаешь. Поэтому аэтасов мало, и они все холостяки и невыносимые зануды.
– Ужас.
– Полностью с тобой согласна, – она подмигнула мне, и в ее глазах плясали бесята. – Я проживу свою жизнь ярко, быстро и сгорю дотла, пока мне не стало скучно.
Она отпила сок и добавила уже тише, с какой-то странной, философской тоской:
– К тому же… Знание о реинкарнации – это великий соблазн. Возможность «рестарта» всегда маячит перед носом. Зачем тянуть лямку вечности, превращаясь в циничную статую, если можно уйти на пике и вернуться кем-то новым?
Она замолчала, глядя на солнечные блики в бокале. Эдмонд чуть заметно коснулся ее плеча, и она накрыла его руку своей ладонью.
– Жить вечно – это наказание, Эва. И я счастлива, что освобождена от него. А теперь доедай свой круассан. Бабуля не любит, когда урчат животы. Она считает это признаком низкой духовности.
– Бездна! Я, конечно, все понимаю, звиздец какая важная шишка, всем по стойке смирно и благоговейно дрожать. Но не буквально же! Я сейчас стеку по этим плитам вонючим потняком!
Мое терпение лопнуло, когда пошел второй час идиотского ожидания. Солнце, словно решив лично проверить на прочность мой «макияж добродетели», палило нещадно.
Максимилиан выгнал всех к парадному входу. Дворцовый гарнизон торчал по стойке смирно вдоль всей аллеи от ворот до самой лестницы, напоминая плавленых оловянных солдатиков. По всей длиннющей лестнице выстроились нарядно разодетые горничные в новой, пуританской униформе, похожие на стайку испуганных пингвинов.
А на самой верхней площадке, возле дверей, торчали мы: я, Кэт, Макс и Ральф. Авворины разумно свалили в тень, оставив нас жариться.
И я, в своем долбаном душном футляре цвета «утренний туман», сейчас тоже мечтала превратиться в тень. Или в туман.
Дворец Хрустальной сирени, который раньше казался мне верхом изящества, сейчас превратился в изысканную пыточную камеру.
Белоснежный мрамор, украшенный резными веточками сирени, работали как увеличительное стекло, отражая солнечные лучи прямо мне в лицо.
Хрустальные купола переливались на солнце мириадами зайчиков, выжигая сетчатку. Каждый крошечный стеклянный лепесток на барельефах сиял, как маленькое злобное зеркало. Красиво? Безусловно. Но когда ты стоишь в корсете на жаре, эта ослепительная белизна вызывает желание выколоть себе глаза.