Даже запах… Сирень, растущая в саду, сейчас казалась приторно-сладкой, душной, тяжелой. Она не освежала, а усыпляла, наваливаясь на плечи ватным одеялом.
– Официальная цель визита – прощание с императором, – со вздохом произнес маг, не поворачивая головы. Он стоял, идеально прямой, и, кажется, даже не потел, а ведь, как всегда, был весь в черном. – Я не знаю, насколько эта процедура затянется.
– Он что, наконец-то сдох? – с ехидцей поинтересовалась я.
– Эва!
– Да что «Эва»? Я просто спросила. Если сдох – значит, похороны, банкет и можно переодеться в черное. Черное хотя бы стройнит, а не делает из меня потную гусеницу.
Помимо жары прилетела еще и очередная волна успокоительного от Аларика, и я чуть не застонала от бессилия.
– Не надо меня успокаивать, Рик!
Кэт, зараза такая, меланхолично сделала еще один крошечный шажок назад, снова укрываясь в широкой тени Ральфа.
Хотелось ее за это покусать. Мой Ральф! Это моя тень!
Но этикет, будь он проклят, был неумолим. Мне полагалось стоять по левую руку от кронпринца – как официальной невесте. И плевать, что женихов у меня, как выяснилось, четырнадцать штук. И проклятое солнце, как назло, било именно слева, поджаривая мой «статусный» бок.
Максимилиан скосил на меня глаза. В них читалось осуждение, смешанное с легкой паникой – видимо, он представил, как я сейчас встречу его бабулю. И был недалек от истины.
– Терпи, – тихо шепнул он. – Она уже здесь. И ради милости Предков, Эва…
– Ладно-ладно, я буду душкой. Но вечером с тебя вино и… я подумаю, что еще.
Я злобно ухмыльнулась увидев, как расширились его глаза и кадык нервно дернулся. То-то же, не мне же одной страдать. Пусть боится.
Ехидна согласно кивнула и потерла лапки, выбирая намордник.
Воздух в конце аллеи дрогнул не от магии, а от звука. Сначала – едва слышный перестук копыт. Потом к нему добавился глухой рокот колес, лязг упряжи, звон металла о металл. Звук набирал силу, заполняя собой все пространство, как нарастающий марш.
Из-за поворота показалась кавалькада. Впереди – шеренга всадников в черных мундирах и полированных до зеркального блеска кирасах. Шлемы с закрытыми забралами, копья вертикально, знамена с гербом матриарха тяжело свисали, почти не шелестя – ветра, как назло, не было. Лошади – сплошь вороные, высокие, хорошо откормленные, с гладкими, будто отполированными боками.
За всадниками медленно двигался экипаж. Не карета – черный, как лакированный гроб, монструозный экипаж на тяжелых колесах с серебряными шипами на ступицах. Корпус из темного дерева, инкрустированный серебром и перламутром, герб на дверце, окна занавешены плотным черным бархатом изнутри. Даже упряжь на лошадях была украшена серебряными черепами птиц, кажется, воронов, – мелкая, но очень показательная деталь.
Экипаж остановился у подножия лестницы с такой точностью, словно ему заранее отмерили расстояние линейкой. Гарнизон лязгнул оружием, вытягиваясь еще сильнее, хотя казалось, куда уж. Звук копыт смолк, и на секунду повисла почти театральная тишина.
Дверца распахнулась.
Сначала появилась трость. Черная, с набалдашником в виде черепа птицы, сделанного из матового серебра. Потом – рука в перчатке.
А потом из полумрака экипажа выбралась она.
Я ожидала увидеть властную матрону. Ну, знаете, такую стальную леди, которая даже в восемьсот лет выглядит на сорок, только взгляд выдает вечность. В этом мире магии и вечной молодости старость была чем-то неприличным, чем-то, что принято прятать.
Но ее высокобабульничество, матриарх и «хранительница чистоты Генома», порвала мои шаблоны.
Она была стара.
Не просто «в возрасте». Она была древней.
Высокая, болезненно худая фигура, закутанная в черные кружева и бархат. Спина прямая, как жердь, но каждый шаг давался ей с видимым усилием.
Я смотрела на нее во все глаза, забыв про жару.
Ее лицо было картой, на которой время вычертило все возможные маршруты боли и власти. Глубокие морщины, пергаментная кожа, покрытая пигментными пятнами. Волосы – редкие, седые, больше похожие на пух, чем на прическу, были стянуты в тугой пучок, обнажая высокий лоб.
Она несла свою старость как знамя. Как доказательство того, что пережила всех. И, судя по всему, собиралась пережить и нас.
Матриарх подняла голову, и я встретилась с ее взглядом.
Глаза. Вот что осталось молодым. Они были выцветшими, но абсолютно безжалостными. В них не было мудрости доброй бабушки. В них была холодная расчетливость вивисектора, который пришел проверить подопытных кроликов.