– Ну что ж, – проскрипел ее голос, удивительно сильный для такого дряхлого тела. Он долетел до нас через всю лестницу, заставив горничных вздрогнуть. – Я надеюсь, этот цирк с построением окончен? У меня от вашей пышности мигрень.
Она начала подъем. Медленно. Ступенька за ступенькой. Опираясь на трость и на руку подскочившего хранителя.
Максимилиан напрягся так, что я услышала, как скрипнули кожаные перчатки – коротко, глухо, будто у кого‑то внутри лопнула струна. Он шагнул вперед и опустился на одно колено, касаясь мрамора, как жертвенника. Солнце блестело на его черном мундире и серебряной вышивке, пот струился у меня по спине, а он, кажется, вообще не дышал.
Маг выдал длинную, вязкую, как мед, и убийственно пафосную приветственную речь с перечислением всех титулов матриарха. Звуки его голоса катились по лестнице, отражались от белого камня, но бабуля на него даже не взглянула – только слегка постукивала тростью по ступени, отмеряя секунды его преданности.
– А где же мой любимый внук? – она недовольно сморщила нос, когда он наконец умолк и поднялся.
Меня кольнуло. То есть Алекса она открыто называет любимчиком, а при виде Макса – воротит морщинистый нос, как от дерьма на обуви? Деликатность нам явно не по статусу. Понятно.
– Неужели у этого негодника хватило наглости проигнорировать мой приезд?
– Что вы, ваше высокопреосвященство, – Макс натянул на лицо улыбку, как маску, слишком туго. – Он уже в пути. Вы же знаете, Ксандр иногда увлекается работой.
Бабуля покивала – медленно, с легким дребезжащим звуком бусин на черной вуали, – и перевела взгляд на меня. Я почувствовала этот взгляд почти физически: как холодный палец, скользящий от макушки до кончиков пальцев.
– Великая Праматерь, воистину… – она подслеповато прищурилась, затем, цокнув языком, достала пенсне. Тонкая металлическая дужка звякнула о цепочку, стекло хищно блеснуло. Клементина придвинулась на шаг ближе и принялась рассматривать меня, как товар на витрине: медленно, придирчиво, не стесняясь ни секундочки. Мне даже показалось, что она оценивает не платье, а толщину кожи и крепость костей.
– Невероятно, – выдохнула она наконец.
Голос на секунду потеплел, сделался почти человеческим, но тут же лязгнул сталью, совершенно не подходящей такой развалине:
– В дом, – бросила она, ударив тростью о мрамор так, что звук разлетелся по двору. – И всех лишних – вон.
То, что произошло, когда мы оказались в приготовленных специально для матриарха апартаментах, не просто выбило у меня почву из‑под ног – меня этой почвой накрыли сверху, предварительно вколотив в мрамор лицом.
Дверь за нашими спинами мягко захлопнулась. Шум дворца – шаги, шепот, шелест платьев – остался снаружи, как отрезанный ножом. В комнате стало слишком тихо. Слишком мягко. Слишком душно.
Когда мы остались втроем – я, Макс и она, – Клементина вдруг сделала шаг… и бросилась мне на шею.
Я не успела ни вздохнуть, ни выругаться. Высохшее, почти невесомое тело врезалось в меня с неожиданной силой, костлявые руки вцепились, как клещи. Сухие, пахнущие старыми травами и пылью пальцы заскребли у меня по спине, и Клементина разрыдалась.
Не изящно. Не сдержанно. Взахлеб, по‑детски, давясь воздухом, утыкаясь лицом мне в плечо.
– Это… просто невероятно, – шептала она, то срываясь на всхлип, то почти теряя голос. – Просто… невероятно…
Ее пальцы нашли шпильки в моей прическе. По одной, неуклюже, но настойчиво она стала их вынимать. Холодные острия царапали кожу головы, шпильки звякали о пол. За секунду аккуратный «утренний туман» превратился в растрепанное облако. Она вцепилась в мои волосы обеими руками и зарылась в них лицом, как в подушку. Я чувствовала ее дыхание у корней волос – горячее, прерывистое. Ее ладони дрожали.
– Матушка… – выдохнула она. – Я помню. Помню этот запах…
Я стояла столбом. Охреневшая – это даже не то слово. Мозг вежливо отказывался принимать происходящее к сведению. Что делать с впавшей в маразм бабкой, которая вдруг решила меня обнимать и нюхать? У меня в инструкции по выживанию такого не значилось.
Максимилиан выглядел не лучше: глаза как два чайных блюдца, челюсть где‑то в районе пола. Но он первый вспомнил, что он тут вообще‑то кронпринц. Быстро взял себя в руки, одернул мундир, зажал эмоции между бровями и… довольно улыбнулся. Ободряюще мне кивнул, мол: «Дыши, все под контролем».
Зашибись.
Если это у него называется «под контролем», то я не хочу видеть, что он считает катастрофой.
Цирк продолжался минут десять. Десять вечностей. Она шмыгала носом, шептала что‑то невнятное – обрывки имен, дат, ласковых уменьшительных, от которых у меня по спине ползли мурашки. Седые волосы щекотали мне шею. От нее пахло лавандой, старой бумагой и древностью…