Потом Клементина, словно сама испугавшись своего приступа, охнула, схватилась за сердце, пальцы на груди побелели. Макс метнулся, как выстреленный, подхватил ее под локоть и усадил на диван. Я только тогда поняла, что сама все это время стояла, вцепившись в подол.
Максимилиан исчез в соседней комнате за водой. За дверью звякнуло стекло, шорохи – и снова тишина, словно стены проглотили все звуки.
Из всего произошедшего я поняла только одно: я похожа на ее мать. Настолько, что у матриарха окончательно протекла крыша.
Ну или у бабули изначально все очень грустно с головушкой.
– Я… – ее голос прозвучал глухо, но удивительно ровно. – Единственная магесса, которая выжила после ядерной зимы.
Мы уже сидели рядом, на одном диванчике. Ткань под нами немного пружинила, скрипела. Она так и не отпустила моих рук – ее пальцы лежали поверх моих, сухие, легкие, но хватка была железной. Максимилиан устроился напротив, чуть наклонившись вперед. В глазах – тот же немой вопрос, что и у меня. Судя по всему, эту историю он тоже слышал впервые. С бабулей они явно не были близки. Сюрприз.
– Я родилась уже здесь, – продолжила она, глядя куда‑то мне в подбородок, как будто сквозь меня. – И на момент «Дня Великой Скорби» мне был всего год. Эль была моей матерью.
Я вздрогнула так, что диван еле слышно хрустнул под нами. Мое старое имя ударило по нервам, как током. Клементина это заметила. Ее взгляд наконец сфокусировался на моем лице.
– Я всех своих девочек называла Эль, – она провела рукой по моему браслету, под которым скрывалось клеймо, и улыбнулась. Беззубо, некрасиво, по‑старушечьи… и так нежно, что от этого взгляда и этих слов внутри все сжалось, рвануло, треснуло пополам и брызнуло из глаз. Слезы выстрелили сами, без спроса, горячими дорожками обжигая щеки.
Нет.
Нет, нет, нет.
Она же не имеет в виду…
Воздух в комнате стал густым, как кисель. Сердце билось где‑то в горле. Я видела, как дрожит кожа у нее на шее, как едва заметно подрагивают уголки губ, как она, похоже, впервые за очень долгие годы позволяет себе не быть матриархом.
Просто быть старой женщиной, которая слишком долго ждала.
Ее пальцы сжали мои сильнее. Костяшки врезались в кожу, но я даже не дернулась.
– Прости, – прошептала она.
Голос сорвался, стал шершавым, рвущимся.
– Прости, что тебе столько пришлось из‑за меня пережить…
Мир на секунду провалился в вату. Звук ушел. Остался только этот шепот — и с ним моя жизнь незаметно, но необратимо изменилась навсегда.
Конец