Просить дважды не понадобилось. Его гнев напугал меня до чертиков. Я вылетела из кабинета стрелой и бежала до самой своей спальни, пытаясь сдержать рыдания и проклиная свою судьбу.
Глава 8 Песнь княжьих псов
Ночь я провела без сна. Я боялась уснуть. Привычные ночные кошмары скалились в моем воображении новыми, еще более омерзительными сюжетами, которые я не желала видеть.
Чувство вины за сотни отнятых жизней, за руины Ультимы, взорвалось с новой силой. Долгие пять лет я училась с ним жить, утешала себя, обманывала, искала любой повод оправдаться. «Все из-за проклятого мага», «все из-за проклятого дара». Но нет. Сегодня у меня отобрали и это.
ВСЕ ИЗ-ЗА МЕНЯ.
Все от начала и до конца – только моя вина. И те пустые глаза, что смотрели на меня из стеклянных банок, были не просто очередным жутким сюжетом. Они были моим приговором. И я больше не могла его выносить.
Мысль об окне была не отчаянной. Она была... справедливой. Избавление. Милосердие к миру и к себе. Да, я виновата. И лучшее, что я могу сделать, – это избавить эту землю от такого монстра, как я.
Я подошла к нему, распахнула створки. Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина. Второй этаж. Пустяк. Главное – правильно сгруппироваться и войти в мокрые плиты дорожки головой. Вот и пригодилась моя подготовка.
На губы сползла кривая, измученная улыбка облегчения. Больше не будет боли. Не будет кошмаров. Не будет меня.
Холодный камень подоконника обжег босые ступни. Я встала на него, впуская в легкие последний глоток ночной прохлады. И тут увидела его.
Внизу, на небольшой тренировочной площадке, у стены дома, освещенной одним-единственным магическим фонарем, был Максимилиан. Без камзола, в одной рубашке, мокрой от пота, он остервенело орудовал огромным двуручным мечом.
Он не тренировался. Он убивал.
Он рубил, кромсал, вгонял сталь в набитые соломой манекены с такой яростью, словно пытался выпотрошить саму реальность. Каждый удар был коротким, рваным рыком, вырывавшимся из груди. Это не было искусством фехтования. Это была агония, облеченная в сталь. Скрежет металла о стойки, хриплое, сдавленное дыхание и глухие удары, от которых манекены подлетали в воздух, разбрасывая вокруг себя солому, как кровавые ошметки.
Он сражался с призраками. С теми, которых я на него натравила. Каждый удар по манекену был ударом по правде, которую я принесла в его дом.
И он не сдавался.
Он не искал утешения на дне бутылки или в прыжке из окна. Он брал свою боль, свой гнев, свой ужас – и перековывал их в сталь. Он смотрел в лицо своему аду и пытался разрубить его на куски.
И в этот момент, глядя на его ярость, на его отчаянную битву с самим собой, я вспомнила его слова. Они прозвучали в оглушительной тишине моей решимости не голосом кронпринца, а шепотом человека, который тоже стоит на краю: «Но даже самому сильному воину иногда нужен тот, кто прикроет спину. Позвольте мне быть этим человеком».
Максимилиан…
Я медленно, очень медленно шагнула назад, с холодного камня на теплый пол своей комнаты. Ноги подкосились, и я сползла по стене, прижимаясь лбом к коленям.
Я слышала каждый удар его меча. И каждый удар отзывался где-то внутри меня.
Я видела в его ярости не просто гнев. Я видела отражение своей собственной боли. Он, кронпринц, тонул в том же дерьме, что и я, бастардка из резервации. И он не сдавался. Он брал меч и рубил свой ад на куски.
Хорошо, Максимилиан. Ты не будешь драться один. Если уж нам суждено сгореть в этом пекле, мы хотя бы дадим прикурить от нашего пожара.
И я буду драться рядом. Не для себя. Для тебя.
Это мой новый приговор.
Когда в мою дверь постучали, я была готова. Чистый дорожный костюм сидел на мне, как военная форма. Холодная решимость внутри была моим оружием.
Стук был негромким, но твердым. Два удара костяшками пальцев, четкие, как приказ.
Когда я распахнула дверь, мы не просто встретились взглядами. Мы столкнулись.
Он стоял на пороге, и я видела не мага, не кронпринца, а пепел той же бессонной ночи, что выжгла нас изнутри. Он был на его лице – в темных кругах под глазами, в жесткой, бескровной линии сжатых губ.
Его ярость, которую я видела на тренировочной площадке, ушла, как уходит жар из клинка, прошедшего через горн и закалку. Осталась только смертоносная твердость.
– Доброе утро, миледи... – голос был хриплым. Голос человека, который всю ночь беззвучно кричал.
Я прервала его. Не резко. Тихо, но так, что это слово повисло между нами осколками звенящей тишины.
– Эва.
Он молчал, вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь прочесть что-то новое, чего не было там вчера. Я видела, как он понял. Это не было просьбой. Это было заявлением.