И город под нами с удовольствием демонстрировал мне свои «лучшие» качества. Смертельная паника не объединила людей. Она лишь содрала с них жалкий налет человечности, оставив голодных, алчных тварей.
Внизу с чавкающим шлепком в грязь упал узел с тряпьем. Секундой позже из окна вывалился мужик. Он приземлился на четвереньки, огляделся жадными, бегающими глазками и, схватив свою добычу, понесся в темноту переулка.
В проломе стены, где раньше была дверь таверны, двое мужиков оседлали барную стойку. Они не пили эль, они им давились, заливая прямо из жестяных бочонков в глотки. Эль стекал по их небритым подбородкам, капал на грязные рубахи, но им было плевать. Они хохотали – громко, надрывно, захлебываясь смехом и выпивкой.
Я смотрела на них без осуждения. Эти уже поставили на себе крест. Просто решили выбрать способ конца. Не в зубах твари, а в теплом, липком забвении. Последний акт неповиновения судьбе – напиться до беспамятства, пока мир вокруг горит. Я знала это чувство. Этот сладкий зуд в затылке, когда хочется просто послать все в пекло и наконец сдаться, чтобы только не быть загнанной дичью. Может, это и был самый честный выбор в нашем прогнившем мире. Сгореть изнутри прежде, чем тебя сожрут снаружи.
Справа, из темного проулка, донесся женский крик. Я даже не замедлила шаг. Это был не тот визг, который издают, когда видят монстра. Не крик агонии от рваной раны. Это был рык загнанного зверя, который уже смирился с капканом, но не собирается сдохнуть в нем вместе с приговорившим себя охотником. Она не молила о пощаде. Она торговалась за секунды жизни, которые утекали с каждым толчком надвигающейся волны.
Я отвернулась, почувствовав во рту вкус желчи. Даже перед лицом смерти мы находим способы быть чудовищами друг для друга.
И тут человеческий шум захлебнулся. Его прорезал новый звук – леденящий кровь рев, который не могла издать ни одна человеческая глотка. Он был полон голода и предвкушения охоты. Этот звук я знала слишком хорошо.
Агуры. Будь они прокляты. Они не бегут – они мечутся, низко припадая к черепице, как черные молнии.
Слишком быстрые. Всегда первые.
На их пути фигурки людей взлетают ввысь, как подброшенные тряпичные куклы. На мгновение они зависают – сломанные, безвольные, – а потом их кровь смешивается с осенней моросью и вниз, на обезумевшую толпу, падают уже не люди. Падает мясо для падальщиков, что идут следом.
Я видела агур вблизи. Их шкуры лоснятся, как мокрый обсидиан, – мечта любого братка, готового рискнуть головой ради такого трофея. Но ты не смотришь на шкуру. Ты смотришь на хвост. Он – не часть тела, он – живой гарпун с костяным наконечником. Зубы и когти – все как у всех. Но настоящая смерть – на конце этого хлыста.
Они уже внизу. Длинные, текучие силуэты врезаются в людские потоки, но не косят всех подряд. Нет, агуры – гурманы. Они отбирают от стада не слабого, а того, в чьих глазах горит огонь. Того, кто даст бой. Падаль их не интересует. Они охотники. Им нужна гонка. Игра с жертвой. Загнать в угол, наделать в теле дыр своим ужасным копьем и насладиться предсмертным отчаянием, с любопытством заглядывая в твои стекленеющие глаза. И чем яростнее ты сопротивляешься, тем ты ей интереснее.
Поэтому, когда видишь агуру, есть только одно правило. Упади. Притворись мертвым. Стань падалью, стань скучным куском мяса, смиренно терпи боль, чтобы она в тебе разочаровалась и пошла дальше.
Тяжелая рука Максимилиана легла мне на плечо, заставив обернуться. Его голос был не громче шепота, но в нем дребезжал металл.
– Смотри. Началось…
Я проследила за его взглядом, и воздух в моих легких превратился в лед, отказывая в очередном вдохе. Тело на миг стало чужим, безвольным. Ник всегда чувствовал их приход, всегда утаскивал нас в норы за час до этого рева. Я никогда не видела, как они приходят. Я не была готова.
Это была не волна. Это был живой, кипящий океан плоти, когтей и голода. Он не выплеснулся из леса – он сожрал его. Деревья ломались, как спички, исчезая в этой перекатывающейся массе. За секунды живой ковер из тысяч визжащих, рычащих тварей накрыл голый шрам полосы отчуждения, и земля под ними почернела.
Удар о стены города был почти беззвучным на таком расстоянии, но я его почувствовала – как дрожь в костях. И тут же поток нашел бреши. Черная чума хлынула на имперские тракты – широкие артерии города. Секунда – и от них во все стороны побежали тонкие, стремительные струйки, заполняя переулки-капилляры, неся смерть в самое сердце этого гниющего организма.