Штопаные птички. Чего так орать-то? Пекло… У меня голова вот-вот взорвется от этого ора. Или задохнусь от этой адской вони! Меня что, похоронили под кустом сирени? Как же плохо…
– Да, милорд, она съела все до капли, не волнуйтесь…
– Благодарю, Тара, можете идти. И пригласите Арсению, пусть еще раз ее осмотрит.
Голос Макса.
Тело – словно расплавившийся на огне кусок жира. Где-то внутри точно есть студенистый костяк, но это все. Остальное –какая-то болезненная блевотная масса. Мне так плохо, что кроме братишкиного мата ни одно слово на ум не приходит.
Глаз не открылся – он разлупился, словно птенец, пробивший путь к свету.
Ну точно – Макс… Воспоминания стали приходить обрывками. Надписи на стене. Крыши. Рваные фигурки людей в сером небе. Детский плач. Рука… Его рука на моем запястье. Память принесла с собой не только картинку, но и фантомный ожог. Тот самый, постыдный жар, который пробежал по венам перед тем, как я отключилась. Глаз закрылся, но по вспыхнувшему пламенем лицу маг, похоже, догадался, что я очухалась.
– Эва?
«Нет-нет-нет-нет! Я еще не в себе! Сгинь!» Прикинулась бессознательной, и организм с радостью принял игру за реальность, снова отрубившись.
…Холод. Камень под голой спиной. Железо на запястьях.
Я прикована. Сбоку стон. Знакомый. Я знаю этот голос…
Голова поворачивается сама. На соседнем столе лежит тело. Без рук. Без ног. Окровавленные культи мелко дрожат.
Тело поднимает голову. Это Фло!
Искусно накрашенные веки распахиваются, но под ними – пустые, черные глазницы. Она беззвучно открывает рот, и из него доносится…
Визг пилы.
…
Тьма
…
Лицо. Слишком близко. Зловонное дыхание. Впалые щеки и безумные, красные глаза.
– Моя богиня, – шепчет Мартин. – Мы все сделаем как надо. Глазки, ушки, язычок…
Я кричу, но изо рта вырывается только беспомощный вой. Кляп. Визг пилы становится громче, оглушительнее. Он приближается.
…
Тьма
…
Дверь вылетает с петель. Взрыв.
Он стоит в проеме. Ник!!!
Но его лицо… правая половина – запекшаяся черная маска без кожи. В дыре на щеке видны осколки зубов. Он улыбается мне обожженными, треснувшими губами.
– Сейчас, малыш… – сипит он и делает шаг ко мне, но спотыкается… падает.
…
ВСПЫШКА.
Лицо Мартина. «Ты будешь только моей».
ВСПЫШКА.
Лицо Фло с пустыми глазницами.
ВСПЫШКА.
Визжащий диск пилы в миллиметре от моей ноги.
ВСПЫШКА.
Изуродованное лицо брата на полу. Он тянет ко мне руку.
– Успел… – шепчет он.
Его рука падает.
Левый глаз закрыт. А правый, оставшийся без века, мутный и белый, слепо смотрит… прямо на меня.
…
Тьма
…
Холод.
Камень под голой спиной. Железо на запястьях.
На соседнем столе лежит тело. Без рук. Без ног.
Оно поворачивает голову.
Это мой брат.
Его обожженное лицо. Его мертвый, помутневший глаз.
Он беззвучно открывает рот, и из него доносится…
Визг пилы.
АААААААААААААА!
Я подскочила на кровати, задыхаясь и вопя так, что заложило собственные уши. Передо мной все еще стояло изуродованное лицо брата. Мой Ники! Я потянулась трясущейся рукой, но он отпрянул.
– Эва? Все хорошо, успокойся. Это я, Макс…
Фокусировка. Резкость. Затхлые стены подвала схлынули, превратившись в роскошную спальню… Нет. Это слово было слишком мелким, слишком жалким для этого пространства. Сердце все еще колотилось о ребра, но взгляд, жадно цепляясь за реальность, начал выхватывать детали.
Первым, что я осознала, был ковер. Белоснежный, с таким густым и мягким ворсом, что казалось, кровать стоит посреди облака. Пальцы на ногах сами собой сжались, будто впиваясь в эту невозможную, нереальную мягкость. После холодного камня из моего сна это желание было почти болезненным.
Стены. Они были не просто стенами. Они были сотканы из света и камня молочного цвета, украшены изысканной лепниной, изображавшей... орхидеи. Везде были орхидеи. Они повторялись в узоре на шелковых шторах, занавешивающих гигантские арочные окна от пола до потолка, светились мягким бирюзовым светом изнутри высоких стеклянных колонн – огромные, идеальные белые цветы, парящие на длинных тонких стеблях.
Кровать, на которой я сидела, была абсурдно огромной. Она тоже, казалось, парила над полом, окутанная волнами полупрозрачного шелкового балдахина. Гора подушек, расшитых серебряной нитью, плюшевые покрывала, в которых я утопала... Это была не кровать. Это был алтарь. Алтарь для жертвоприношения или для сна богини. От этой мысли по спине пробежал холодок, слишком похожий на воспоминание о шепоте Мартина.