Мои руки, которые минуту назад я видела на молекулярном уровне, тряслись точно в лихорадке. На них было что-то липкое, теплое…
Я больше не чувствовала холода. Не чувствовала коврика, затекших ступней. Закат мигал и сменялся дневным светом.
Я сидела. И я стояла. Видела улыбающееся лицо Макса и искаженное болью. Слышала его ровное дыхание и предсмертный хрип.
В память кровавыми ошметками влетали воспоминания…
Вспышка. Тьма тоннеля. Боль.
Его голос, резкий, как удар хлыста:
– Проклятье! Тоннели – это ловушка!
Вспышка. Мой собственный безумный хохот. Ты не показал мне свою спину, как это сделала когда-то я…
Вспышка. Лицо Макса, с играющими желваками. И его вопрос, брошенный Андрасу:
– Ты можешь ее унести?
Его рукав в моей руке. Я вцепилась в него, как в последнюю скалу перед падением в бездну, хрипя:
– Нет! Не смей жертвовать ради меня жизнью! Хватит! Хватит! Я больше этого не вынесу!
Пощечина. Не его. Чужая. Злая. Меня отшвыривают обратно, я утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхая запах его сюртука, запах крови и решимости.
Вспышка. Сотни мужчин. Не дэвы. Люди. Звон оружия. Его лицо искажается от осознания. Беспомощность.
– Да это шутка! Люди?
– Это гениальный ход. Теперь мы оба бессильны.
Вспышка. Черный вихрь. Кости трещат от давления. Тьма воет, и я снова чувствую ледяной взгляд системы. Но демон ломает ее волю. Ломает своей жизнью.
Нас вышвыривает на мостовую Эдема.
Он жив. Он рядом. Ярость в его глазах, когда он пытается поймать прах своего хранителя.
– Уничтожу…
Я подхожу. Хромая. И обнимаю его. Просто обнимаю, потому что слов нет. Он затихает, его прерывистое дыхание обжигает мне шею. Он стоит. Он живой. Единственный кто выжил. Не предал. Не бросил.
Вспышка. Лицо Ника. Такое родное…
В его руке – сталь. Не Ник! Бес!
Нет звука. Мир замирает. Я вижу только, как лезвие входит в спину Макса.
Не крик. Глухой хрип…
Его глаза. Огненный янтарь, полный не удивления, не боли, страха… за меня.
Он оседает. Падает. И я ловлю его. Падаю вместе с ним на мраморные дорожки Эдема.
Тяжесть его тела на моих руках. Теплая, липкая кровь на моих ладонях. Я смотрю на лицо брата, но не вижу его. Я вижу только, как гаснет золото в глазах кронпринца. Я обнимаю его, а он умирает. Мой крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный спазм.
– Эва!
Его голос вырвал меня из кошмара. Я втянула воздух с истошным, рваным всхлипом.
Он был здесь. Сидел напротив, встревоженный. Живой. На его спине не было раны. На моих руках не было крови.
– Макс! – это был не крик, а вой раненого зверя.
Я не кинулась ему на шею. Я рухнула вперед, вцепилась в плотную ткань его сюртука, как утопающий в спасательный круг. Мои руки судорожно ощупывали его спину, плечи, искали рану, которой не было. Я уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая реальный, живой запах кожи и специй, а не фантомный запах крови.
Из груди рвались рыдания – дикие, уродливые, полные ужаса и невыносимого облегчения. Я не могла сказать ни слова. Это был не плач радости. Это была истерика по мертвецу, который сидел передо мной, живой и невредимый.
Максимилиан опешил. Он неловко замер от моего напора, его тело напряглось. Это не было объятием. Это было нападение.
– Эва, что с тобой? Взгляни на меня! – его руки легли мне на плечи, не обнимая, а пытаясь твердо, но аккуратно отстранить, заглянуть в глаза. – Что ты видела?
Но я только сильнее вцепилась в него, мотая головой и давясь слезами. Я не могла ему ответить. Как объяснить человеку, что ты только что оплакала его смерть? Оплакала доверие, которое так и не дала ему до последнего вздоха. Как сказать, что он умер от руки моего брата, защищая меня…
Вопросы замерли на его губах. Он, кажется, понял, что логика здесь бессильна. Его тело, напряженное от моего внезапного натиска, медленно расслабилось. Напряжение ушло из его плеч, и одна рука, сперва лишь удерживающая меня, неуверенно, почти робко, легла мне на спину, притягивая ближе. Вторая поднялась к затылку, и его пальцы осторожно запутались в моих волосах, прижимая мою голову к груди.
Я замерла, ожидая отторжения, приказа, чего угодно. Но он просто держал меня.
Я слышала, как гулко и ровно бьется его сердце под моим ухом. Живое. Настоящее. Этот звук стал моим якорем в бушующем океане кошмара. Я вдыхала запах его сюртука – специи, осенний лес и что-то еще, что-то неуловимо его, и этот запах вытеснял фантомный смрад крови. Мои рыдания постепенно стихли, переходя в тихие, судорожные всхлипы.
Мы сидели так в сгущающихся сумерках, и холодный воздух обтекал нас, не в силах пробиться сквозь хрупкое тепло, возникшее между нами. Он больше ничего не спрашивал. Просто был рядом, позволяя мне развалиться на части в его руках, зная, что он меня удержит.