Но больше всего в глаза бросались волосы. Густые, спутанные в тонкие зеленые дреды, стянутые на затылке. Длинная, ядовито-салатовая челка падала на лицо, почти полностью скрывая один глаз. Это был цвет не травы или листвы. Это был цвет химического ожога, цвет яда, цвет предупреждения.
И тут я его узнала. Узнала и рыжего здоровяка, что валялся на одном из диванов, беззаботно улыбаясь. Именно эту парочку увел за собой Ник в тот последний раз, когда я его видела. Но Ник жив. А вот почему в таком случае живы эти двое, оставалось загадкой. Мой братишка прекрасно умеет превращать магов в мертвых магов. Пока я скрипела зубами, пытаясь усмирить вспыхнувшую внутри ярость и разобраться в ее происхождении – уж слишком сильно меня рвало изнутри, – из-за спины раздался голос Максимилиана, сопровождаемый тяжким вздохом.
– Знакомься, Эва, это Ксандр, мой… брат.
– Близнец… – прошептала я и сама ошалела от сказанного. Откуда я это взяла? Мне просто показалось, что Макс не договорил. Словно подсказываешь слово, когда человек его не может вспомнить.
В атриуме воцарилось гробовое молчание. Даже Фло умолкла, с живым любопытством переводя взгляд с одного брата на другого.
– Верно, – хмыкнул Макс, и в его голосе прозвучал металл. – Близнец.
– Миледи ля Тиран, – зеленоголовый отлип от колонны и исполнил такой грациозный и замысловатый поклон, что от него за версту разило театральщиной.
Именно в этот момент, когда они оказались в одном поле зрения, я увидела это отчетливо. Он был негативом своего брата. Искаженным, насмешливым отражением. Если Максимилиан был выкован из обсидиана и закаленной стали, то этот – собран из осколков ртути и шелковых лент. Та же точеная линия челюсти, тот же высокий рост, но на этом сходство заканчивалось. Там, где у Макса была царственная осанка, у этого была ленивая грация пантеры, готовящейся к прыжку. Где у одного был строгий, сшитый на заказ сюртук, у другого – асимметричный черный плащ и тяжелые ботинки, которые выглядели на идеальном мраморном полу как ругательство.
И глаза.
Не янтарь, не огонь. Серые. Темные словно предгрозовое небо с искорками молний внутри.
Он выпрямился, его насмешливая улыбка стала шире, а взгляд впился в мой.
– Привет вам от вашего брата, принцесса.
Я не помню, как пересекла разделявшее нас расстояние. В ушах зазвенело, мир сузился до одной точки – его насмешливого лица. Не было ни дворца, ни друзей, ни врагов. Был только он. И слова, которых он не имел права произносить.
Рывок – и его холеная ручка в серебряных браслетах оказывается в моем захвате. Я разворачиваю ее, выламывая запястье с сухим щелчком, который тонет в запоздалом визге Фло. Боль заставляет его согнуться, и я с силой бью коленом ему под ребра, заставляя эту двухметровую оглоблю рухнуть на мраморный пол.
– Что. Ты. Сделал. С моим. Братом. Урод?! – каждое слово я выцеживаю сквозь зубы, наваливаясь всем весом и вжимая его лицо в холодный камень.
Рыжий на диване уже на ногах, но замирает, остановленный едва заметным жестом Ксандра. Максимилиан бросается ко мне, но я рычу, не оборачиваясь:
– Не. Смей.
И он останавливается.
А тот, кто подо мной, не сопротивляется. Он даже не пытается ослабить хватку. Я чувствую, как его тело содрогается, но это не от боли. Это – смех. Беззвучный, сотрясающий его изнутри.
Он медленно, с усилием поворачивает голову, и я вижу его лицо в нескольких сантиметрах от своего. Глаза горят безумным, одобрительным огнем. А на разбитых о мрамор губах расцветает совершенно невозможная, блаженная улыбка.
И тут меня бьет.
Невидимый разряд. Запах озона и мокрого камня после удара молнии. Его магия – дикая, необузданная, пахнущая грозой и безрассудством – ударяет по моей. И моя, вместо того чтобы дать отпор, отзывается. Раскрывается навстречу, как цветок под ядовитым дождем. Резонирует.
Его дымчатые глаза затягивают в омут, и на дне этого омута – голод. Узнавание. И противоестественное, убивающее разум желание, которое поднимается откуда-то из самого низа живота. Грязное, темное, животное.
– Твою же мать!
Я отшатываюсь от него, как от прокаженного. Отскакиваю, спотыкаясь, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Смотрю на свои руки – на пальцы, которые всего секунду назад касались его кожи, ломали его кости, – и они кажутся чужими. Оскверненными.