– Хороший вопрос, а ведь ты наверняка мог спасти мой пальчик.
– Потому что это было твое решение. Вмешайся я – и ты накарябала бы то же самое на столе или на полу, но… Ты, та, что вернулась и помнила, ты знала, что только так запомнишь и воспримешь написанное всерьез. Вмешайся я – и ты не придала бы этим психоделическим надписям значения, сочла бы бредом и предпочла забыть.
– Это точно.
– И ты это знала, понимала, – он ненадолго замолчал, взъерошил свою челку и, втянув сквозь зубы воздух, закончил: – Но ты могла ошибиться. Ты уже изменила будущее, и оно не пойдет по тому сценарию, понимаешь? Поэтому то, что ты написала… Это… Это то, почему я так часто ошибаюсь в своих видениях, – он невесело рассмеялся. – Гребаная свобода воли, когда любой дебил может испоганить твой выстраданный годами план своим угребанским «я передумал».
– Кто ты, парень, и куда ты дел моего брата? – я тоже невесело усмехнулась. – Ники, ты меня пугаешь. С тобой точно все хорошо?
– Да, малыш, – на его губах играла улыбка, но у меня почему‑то от ее вида разрывалось сердце. Родные голубые глаза, почти прозрачные, вечно насмешливые, смотрели с непередаваемой тоской. – Найди подвал. Он там есть. Можешь забыть обо всем, главное – найди проклятый подвал и достань то, что спрятано в тайнике. Это очень важно. Жизненно важно. Ты справишься, я знаю. И что бы ни случилось, передай мне это. Завтра же, понимаешь?
– В смысле – «передай»? – я напряглась и невольно выпрямилась, настороженно на него уставившись. – Что‑то мне все это уже очень не нравится. Хочешь сказать, я… могу не вернуться?
– Ты можешь все: стать императрицей, шлюхой или инвалидом без рук и ног, – неожиданно резко выпалил он. – Я только что тебе объяснял, что жизнь совершенно непредсказуема, и только нам решать, кем быть, а кем не быть! Но эта хреновина мне нужна, чтобы вообще быть! Или ты думаешь, я бы тебя отпустил, не будь это настолько необходимо?!
Поняв, что его приступ ярости был совершенно неуместен, он снова взлохматил свою шевелюру и выдохнул.
– Прости. Я очень надеюсь, что ты вернешься. И что я тебя дождусь. Наверное, я просто не умею прощаться, вот и несу хрень. Страшно тебя отпускать. Но… я знаю, что делаю. Верь мне. Все будет хорошо.
– Ладно… Ладно, – я попыталась взять себя в руки и тоже проявить хоть толику профессионализма. – Подвал, тайник, а внутри?
– Спасение, – коротко бросил он и снова отвернулся.
– Понятно, – протянула я, не удержавшись от тяжкого вздоха, покосилась на повязку на руке и вздохнула еще горше.
– И… это. Вот, – он неожиданно вытащил из кармана что‑то блестящее и протянул мне.
На раскрытой мозолистой ладони, такой знакомой и родной, лежал тяжелый золотой браслет с крупным аметистовым камнем. Работа была тонкой, дорогой – вещь, явно снятая с чьей‑то холеной и мертвой ручки. Я взяла холодный металл, пытаясь скрыть за усмешкой подступивший к горлу комок.
– Отличный запас на будущее, я сохраню на черный день, – неуклюже попыталась я пошутить, смутившись.
– Не, – он отвернулся, и в свете фонарей я увидела, как покраснели кончики его ушей. – Никогда не продавай и не снимай, ладно? Это маяк, так я всегда смогу тебя найти.
Браслет щелкнул на моем запястье, чтобы никогда больше не разомкнуться. Вот оно. Не «если ты не вернешься», а «чтобы я мог тебя найти». Он не сомневался, что я выберусь. Он боялся потерять меня после или… потеряться сам.
Я придвинулась ближе и обняла его, уткнувшись лицом в его пропахший дождем и ветром плащ. Ник замер на мгновение, а потом тяжело вздохнул и, наверное, впервые за долгие годы обнял меня в ответ. Не в полушутку, не утешая, не отмахиваясь. По‑настоящему. Его руки крепко, почти болезненно сжали мои плечи, словно он пытался запомнить, удержать, не отпустить.
И я прекрасно его понимала. Это был тот же самый дрожащий, тягучий страх, что скручивал мои внутренности. Мы так долго были одним целым, что разучились быть порознь. Поэтому вели себя как два идиота: неловко отстранились, одновременно кашлянули и принялись поправлять одежду, которая в этом совершенно не нуждалась.
Тишину внизу нарушил тихий звон металла.
– О! А вот и моя жертва! – братишка неожиданно подскочил и свесился вниз. Голос снова стал дерзким, хотя и немного наигранным. В глазах плескалась отчаянная бесшабашность. – Верить Нику, помнишь? – он подмигнул мне, а я нахмурилась и тоже выглянула вниз.
Внизу, в узком переулке, стояли двое. Один – вылитый аристократ‑позер: нелепый бордовый сюртук, зеленые дреды и целая гирлянда серебряных цепей, тихо звякающих при каждом движении. Второй – его полная противоположность: рыжий здоровяк, гора мышц в добротной кожаной куртке. Они стояли в напряженных позах, осматриваясь и странно принюхиваясь, словно пытаясь взять след. Их лиц я не видела, но чувство тревоги сжало сердце.