– Или, – голос Андраса прозвучал в оглушительной тишине лениво и буднично, будто он предлагал выпить чаю, – нам пора… упростить уравнение. Избавиться от одной лишней переменной. От миледи Флорентины.
Слова упали в тишину и взорвались.
– С ума сошел?! – вспыхнула я, делая шаг к нему. – Не смей даже заикаться о таком!
Моя ярость была яркой, как вспышка магии, но тут же начала угасать, съедаемая холодным спокойствием, которое начал транслировать стоящий за дверью Аларик. Авворин начал свою работу.
– Не стоит выпускать коготки, киса. Твоя глупая протеже сама накликала на себя беду. Знаешь такое смешное человеческое слово «карма»? Так вот это она и есть. Не обманывайся ее наивной мордашкой и несчастными глазками. Флорентина серв. Идейная и яростно защищавшая свою веру до того самого дня, пока сама не стала ценным генетическим материалом и маткой.
– Она просто ребенок, Андрас… – голос Максимилиана прозвучал устало, почти разбито. Он не смотрел на демона. Он смотрел на меня, умоляя. – Ребенок, которому забили голову громкими лозунгами. Не слушай его, Эва.
Но я уже не слушала никого из них.
Слова Андраса были ядом. Едким, обжигающим, но все еще чужеродным. Ядом, от которого можно было найти противоядие в виде сомнения или недоверия.
Но слова Макса… Они не опровергли ничего. Это жалкое, неубедительное «она же ребенок» не было защитой. Это было подтверждением. Признанием, завернутым в снисхождение. И именно это слабое, трусливое оправдание стало тем катализатором, что заставил яд демона впитаться в каждую клетку моего тела.
Если демону я еще могла не поверить, то человеку, который держал мою руку и смотрел на меня с надеждой, – ему я поверила сразу. Он не лгал. Он просто пытался сделать правду менее отвратительной.
И это было хуже любой лжи.
Я молча развернулась и пошла к двери. Каждый шаг – деревянный, выверенный. Я чувствовала на спине их взгляды: удивленный – Максимилиана, и насмешливо-одобряющий – Андраса. Он получил то, что хотел.
За спиной хлопнула дверь, отрезая меня от них. Но внутри меня ничего не изменилось. Не было ни боли, ни отчаяния, ни желания кричать. Только гулкая, звенящая пустота, в которой погасли все огни. И в центре этой пустоты, как кристалл льда, росла холодная, злая усмешка, больше похожая на оскал.
Это была не эмоция. Это было прозрение.
Проклятый мир. Он не был сломан. Он был таким задуман. Здесь нет черного и белого, нет хищников и травоядных. Это адский вертеп, где даже самый пушистый, большеглазый кролик, пока никто не видит, втихаря жрет окровавленную печень своего павшего собрата, а потом утирает губы и снова выглядит невинным.
Как же мерзко.
Глава 18 Когда бьется хрусталь
Сад Хрустальной сирени был безупречен. Идеально подстриженные кусты, журчание искусственного водопада, сытые рыбешки в прозрачной воде. Вечная весна и дожди по заказу – с трех до пяти. После вчерашнего откровения вся эта красота казалась мне фальшивой, как феромонная страсть. Птичьи трели больше не звучали как песня – я слышала в них лишь суетливую грызню за место под этим безразлично-ярким солнцем. Идеальная декорация, скрывающая гниль прогнившего высшего общества. В резервациях люди жрали друг друга в прямом смысле. Но там ты всегда знал, что в дерьме не водятся пушистые кролики. Не строил дебильных иллюзий. Не стоило и начинать…
Рядом, на траве, безмятежно дремал Ральф, раскинув свои огромные руки. Он был единственным настоящим пятном в этой вылизанной картине. На огненные волосы часто прилетали всякие насекомые, и здоровяк то и дело хлопал себя по лицу, сонно ругаясь.
Рядом со мной на плюшевом коврике в тени ротонды сидел Аларик, молчаливый и неподвижный, как изваяние из другого, забытого мира. Мира, который он описывал как идеальный.
И во мне сейчас отчаянно боролись два совершенно противоположных чувства: желание поверить в сказку, в то, что где-то существуют нормальные, не свихнувшиеся миры, и злобное циничное желание услышать подтверждение моей новой, уродливой правде: что и его идеальный мир – такая же ложь.
– Почему тогда Аввор пал, если у вас было такое прекрасное общество, где все могли чувствовать и помогать друг другу? – поинтересовалась я у дэва, когда он закончил свой волшебный рассказ о потерянном доме.