Его шаги гремели в ушах раскатами грома, заглушая какофонию битвы, крики Фло, удары собственного сердца, что, кажется, совсем остановилось. Я стояла столбом и видела только его лицо. Шрам на левой брови. Родинку под внешним уголком глаза. Небольшое пятнышко прямо на подбородке, которое кажется ямочкой, если не приглядываться, но на самом деле след от ожога. Я знала каждую его черточку, изменившуюся и возмужавшую на моих глазах. Знала, каких усилий стоило ему жить рядом со мной и защищать все эти годы. Знала каждую отметину на его теле, что он получал, чтобы я могла жить.
Наши глаза, встретившись, уже не отпускали друг друга. Пока он шел ко мне. Когда его кисть сомкнулась на свободной руке Флорентины. Когда он начал тащить ее прочь. Маленькие пальчики цеплялись за меня. Дрожащие, как в лихорадке. Ногти раздирали кожу. Один за одним они выскальзывали из моей ослабевшей хватки. А я просто стояла и смотрела в родные, пустые глаза.
Верила ли я в тот момент в написанное на стене моей лачуги кровавое послание? Верила ли в него? Верила Нику? Или исключала переменную? Я не знаю.
Но когда позади бесшумно возник Андрас, одобрительно хмыкнув и положив тяжелую руку мне на плечо, я даже не дернулась. В этом прогнившем мире проклятый демон оказался единственным честным злом. Без масок, без химии, без фальшивых обещаний. Он всегда говорил правду. Жестокую, болезненную, но единственно верную.
И его одобрение было честным ответом, которого я просто не хотела знать.
Глава 19 Договор с демоном
Я сидела на полу в своей спальне поджав под себя ноги и глядя на лицо женщины в раскрытом медальоне. Аделаида Роллингстоунз. У Ника явно были ее глаза, нос… Они были похожи. Слишком похожи, чтобы глядя на этот портрет я снова видела лицо брата.
Рядом на полу валялось его последнее послание: «Встретимся в Ультиме»…
Не такой встречи я ожидала…
Но самым худшим был браслет… Маячок Ника по которому он всегда сможет меня найти. Ник серв…
Слез не было. Все эти обрывки старой жизни, последнее, что у меня осталось от брата, я достала не для того, чтобы оплакать наше прошлое или свою разбитую вдребезги душу – она давно уже не хрустальная, переживет.
Я прощалась. Слова, накарябанные мной на стене нашей лачуги и на валяющейся рядом записке «Верить Нику» были эхом звона разбитого хрусталя.
Верить. Я больше никому не могу верить, даже собственному телу. Брату? Но я видела, как он убивает Макса в своих «видениях» и, возможно, меня. Видения? Что в них правда, а что ложь? Какой из сценариев проигрывается сейчас? Я больше не знаю чему верить. И даже мое альтер эго спряталось и молчит, поскольку здесь не о чем спорить, нет никаких альтернатив – ни мягких, ни жестких.
Я люблю своего брата. Очень люблю и помню все, что он для меня сделал. Если он пошел по этой чудовищной стезе, что ж. Я все равно буду бороться за него, даже если он записал меня во враги. Пусть. Но это его мир, его планета и, как это не смешно, только я могу ее спасти, чтобы он мог жить и дальше. Чтобы ни он, ни магноны, ни дэвы, для которых эта свихнувшаяся Система последний шанс вернуться к нормальной жизни, не сгинули в аду абсолютной эффективности. И если для этого мне нужно вырвать кусок собственного сердца…
Иногда я думаю, что во мне живут двое, и ни один из них – не я настоящая.
Один – тот самый Еж. Смешной, колючий, но беззлобный. Тот, который за всю жизнь ни разу не напал первым. Который когда‑то всерьез верил, что если быть хорошей, стараться, не подводить, то мир ответит тем же. Что справедливость – не сказка для наивных, а нормальное состояние вселенной. Что если ты любишь – тебя не предадут, если даешь слово – его не нарушат, если кричишь о помощи – кто‑нибудь придет.
Этот Еж до сих пор жив. Я чувствую его каждый раз, когда ловлю себя на мысли: «А вдруг в этот раз все будет по‑другому?»
Когда хочется довериться. Когда хочется не анализировать каждую улыбку, не считать риски, не ждать удара.
Он все еще тянется к людям, верит в «по‑настоящему», хочет быть хорошим – не потому что «надо», а потому что иначе не умеет.
И каждый раз, когда он высовывается наружу, мир очень аккуратно, последовательно и скрупулезно объясняет ему, что он ошибся адресом.
Отсюда Ехидна.
Ехидна – не благородный сторож. Это выработанная тяжелой жизнью хрень, которая в какой‑то момент встала между мной и всем остальным и сказала:
«Хватит. Больше так нельзя. Раз ты не умеешь не верить, буду верить за нас я – но только в худшее».
Она смеется, когда больно.
Обесценивает, когда страшно.