Кусает, когда хочется прижаться.
Ее задача простая: не дать мне скатиться назад, в того наивного Ежа, которого слишком удобно ломать.
Не дать мне снова спрашивать: «А вдруг все‑таки я сама виновата?»
Не дать мне еще раз поставить чью‑то руку себе на горло и назвать это любовью или долгом.
Я такая потому что, каждый раз, когда Еж верил – его предавали; каждый раз, когда он хотел быть хорошим – этим пользовались; каждый раз, когда он пытался договориться – его ставили перед фактом.
В какой‑то момент психика решила: «Ладно. Раз "быть хорошей" не работает, попробуем "быть злой"».
Так и родилась Ехидна – циничная, жесткая, саркастичная. Не добрая. Не мягкая. Зато эффективная.
Но в этом всем есть одна проблема.
Когда дело касается по‑настоящему близкого, когда трещит не внешний мир, а что‑то внутри – Ехидна пасует.
Она умеет высмеять опасность, да. Может поставить стенку между мной и чужим дерьмом.
Но когда трескаюсь я сама – ей нечего сказать.
Что она может сделать, когда умирает тот, кого я люблю?
Когда я сама предаю то, во что верила?
Когда Система ломает не тело, а то самое «я», которое никто, кроме меня, не видит?
На это у нее нет сарказма.
Она может пошутить про «ходячую побочку», но не может залатать ту дыру, где была надежда.
Может окрыситься на весь мир, но не может встать между мной и собственным ощущением вины.
В такие моменты Еж делает то, что умеет лучше всего: прячется. Сворачивается клубком где‑то внизу и молчит.
И я остаюсь посередине между двумя полюсами – колкой злостью и немой болью – и внезапно понимаю, что никакой «настоящей меня» у руля нет. Есть только: Еж и Ехидна.
И ни один из них не знает, что делать, когда плохо «по‑настоящему».
Вот поэтому во мне и живет эта странная смесь: я улыбаюсь криво, шучу, когда надо бы плакать, отталкиваю, когда хочу приблизиться, и делаю вид, что все это – осознанный выбор взрослой, сильной, циничной меня.
А по факту – я просто так и не разобралась, кто из них я: та, которая верит, или та, которая больше не позволит.
Но выбор все равно за мной. Не за Ежом. Не за Ехидной. За той третьей, которую я еще не нашла, но которой придется жить с последствиями.
Я взяла браслет в руку. Холодный металл лежал на ладони, как приговор.
– Прости, Ник, – сказала я в пустоту. – Я все еще тебя люблю. Но верить – слишком большая роскошь для целого мира.
Я сгребла свое прошлое в жменю.
– Я бы на твоем месте этого не делал, – голос Андраса раздался из-за спины и я чуть не подпрыгнула, ведь за спиной было распахнутое окно.
Обернувшись я увидела его окутанную маслянистой тьмой фигуру. Демон закончил трансформацию и шагнул вниз со ступеньки подоконника.
– Я тебя не приглашала… – сил и желания ругаться или разговаривать не было.
– Долго собираешься рефлексировать? – он даже не удостоил меня взглядом, разглядывая мою комнату как грязную витрину. – Я, конечно, понимаю: совершить первый в жизни рациональный поступок – событие. Но, киса, у тебя нет времени устраивать по этому поводу поминки.
Он рухнул на мою белоснежную кровать прямо в сапогах, закинул одну ногу на другую, заложил руки за голову и уставился в потолок, словно подбирал на нем подходящие слова.
– Слушай, а если ты вдруг перестанешь плеваться ядом ты захлебнешься или отравишься?– устало бросила я.
– Умру от скуки, – без тени улыбки ответил он. – А это, поверь, куда медленнее и мучительнее, чем любая твоя трагедия.
– Тогда завязывай.
– Тебе это не поможет, киса, – отмахнулся демон. – Умирать от скуки – мое перманентное состояние.
– Слушай, Андрас, что тебе нужно? Я серьезно не настроена играть в твои игры. Хочешь повеселиться, зайди попозже. Например – никогда.
– Как думаешь, – начал он, чеканя каждое слово с той ленивой ясностью, от которой хотелось зажать уши, – что должно было произойти, чтобы слабохарактерная, инфантильная девочка отрезала себе палец и кровью на стене вывела: «Верить Нику»?
Он сделал паузу, давая словам осесть.
– Ты правда веришь, киса, – голос его стал холоднее, – что это жест из серии: «мой прекрасный брат-рыцарь спас меня, и я решила увековечить свою нежную преданность»?
Он чуть повернул голову, скользнув по мне взглядом:
– Или все‑таки включишь ту часть мозга, которую у тебя еще не сдали в аренду эмоциям?
Я стиснула браслет так, что заболели пальцы.
– Знаешь, «когда» люди режут себя и пишут кровью приказы? – продолжил демон ровно. – Не когда им хорошо. И даже не когда «немного страшно». А когда они уже «облажались так, что простить себя не могут».