Но дело, безусловно, не только в привлекательности модели. В мире было множество привлекательных моделей, которые рушились, сыпались, если они не имели другого критерия: если они не были наиболее жизнеспособными. Главное в западной модели, то, что позволило совершить небывалую в мире экспансию, то, что сделало западные образ жизни и систему ценностей эталонными в планетарном масштабе — что подтверждает неимоверную выживаемость его общественной системы.
Мы сейчас подзабыли, что Запад на глазах старшего поколения пережил эпоху краха. Забыли, что в 20–30‑х гг. наиболее прогрессивные умы человечества, даже будучи сторонниками ценностей Запада, считали, что Западу пришел конец. Кризисная ситуация становилась все более тупиковой, разрывы между кризисами сокращались, и в 1929 г. мировая экономика была парализована. Люди типа Н. А. Бердяева — противники большевиков — говорили, что за большевиками, увы, будущее, и печально, что капитализм, несомненно, погибнет. Тем более к этому склонялись более левые интеллектуалы типа Р. Роллана, Л. Фейхтвангера или Т. Драйзера. А капитализм, вопреки прогнозам, совершил чудо. В начале 30‑х гг. он открыл второе дыхание и обеспечил себе доминирующее положение с еще большим запасом прочности.
Источник успеха и невиданной в мире способности реанимироваться состоял в том, что капитализм оказался в силах изменить свой облик, переделать самого себя — во многом отказаться от традиционных либеральных ценностей, основанных исключительно на саморегулировании, в пользу ценностей социальных. Капитал стал уступать часть функций государству, и в новой, изменившейся ситуации ранее отвергаемое в этой роли государство оказалось способным выводить экономику из кризиса. Учтено было то обстоятельство, что в новые времена, когда наступает кризисный тупик, классические либерально–рыночные саморегуляторы уже не срабатывают. И хотя о капитализме его оппоненты справедливо говорили, что этот строй не способен делиться наживой — как не может человек сам себя поднять за волосы, к удивлению, капитализм это сделал. Он пересилил самого себя, поделился прибылью с государством, а через него — с народом, с обездоленными.
В отличие от русской буржуазии, которая погибла от своей жадности, именно западная буржуазия оказалась способной не просто делиться с народом, но и, позже, позаимствовать у своего врага — социализма — соответствующие механизмы социальной защиты и при этом существенно их улучшить. Идя на уступки, государство стало концентрировать в руках все больше прибыли, направляя ее безработным на пособия, на другие социальные программы, а потом и на развитие культуры, образования и науки; наконец — на развитие высоких технологий, всеобщую компьютеризацию и пр.
Истоки живучести и гибкости Западной цивилизации заключены в системе европейских (западных) ценностей, в механизмах их функционирования, в их «гомеостазе». Механизмы, регулирующие западные ценности, действуют как компенсаторы отклонений от некоего оптимального состояния. Каждое «выходящее за рамки» отклонение, как правило, вовремя вызывает соответствующее противодействие, что и определяет противоположный вектор движения.
В такой ситуации ценностная система сочетает в себе, казалось бы, трудносоединяемое, но важное и нужное именно в своем постоянно нарушаемом равновесии. Так, монополия (не только экономическая!) уравновешивается здесь конкуренцией; свобода — как благо прежде всего для богатых, — принципами справедливости; азарт борьбы — поисками согласия в результате компромиссов и взаимных уступок при понимании каждой стороной интересов противоположной и уважением к последним и т. д.
И здесь следует подчеркнуть, что когда мы, ползущие пока что к Западу в этом смысле на четвереньках, витийствуем о том, что социальная справедливость — как нечто от социализма — должна быть похоронена, что жить мы будем лишь под знаком свободы — совсем как на Западе, то мы в очередной раз раскрываем себя не как приверженцы современных ценностей, а как поклонники хищнического, пришедшего из далекого прошлого капитализма. Или когда мы бьем в набат, что в западном мире «кончают» государственную собственность, то нашим радикал–реформаторам невдомек, что они наблюдают лишь очередное циклическое отклонение экономического маятника, что до этого — было, а когда–то после — снова будет оправданное нарашивание государственности в сфере экономической жизни. Мы же, не зная о несовпадении наших и «чужих» циклов, рушим и без того слабое государство под «модным» девизом «чем меньше государства, тем лучше».