Катастрофа советского социализма (Ю. Н. Пахомов)
Запад, как было показано выше, смог обновить свои регуляторы жизнедеятельности и выйти во второй половине XX в. на новый уровень саморазвития и благосостояния. Противоположной оказалась судьба системы, проявившей крайний радикализм и отвергнувшей начисто стоимостные, т. е. рыночные, экономические саморегуляторы, а равно и спонтанное развитие в социальной сфере.
Еще лет 20–30 назад никто не мог представить, что предметом нашей зависти станут Южная Корея, Тайвань, даже Таиланд, Малайзия и Индонезия; что они «обскачут» нас так, что мы уже (даже после на время приостановившего их рост финансового кризиса 1997–1998 гг.) и не надеемся их догнать. На фоне того статуса, тех ресурсов и потенциальных возможностей, которые имела наша страна, это казалось невозможным. Но это опережение совершилось еще до того, как Советский Союз распался. Многие страны АТР обогнали СССР — могучую державу, когда она, по существу, еще оставалась могучей.
Опыт СССР, близкий к вековому, вынес приговор попыткам поставить человека в полнейшую зависимость от сознательно сформированных регулирующих конструкций. Катастрофа — вот, пожалуй, наиболее обобщающий результат развития по командам и планам, исходившим из единого планирующего центра.
Жизнеспособность социалистического строя в СССР до поры до времени не вызывала сомнений. Это было до тех пор, пока основной его регулятор — плановость как тотальность экономического регулирования, не исчерпала своих возможностей в чистом виде. Шанс же на трансформацию, на взаимодополнение планового начала рыночными механизмами не мог быть использован из–за окостенелости другого основного регулятора — тотальности политического и социального регулирования. Исчерпался, потерял работоспособность регулятор — сошла с арены система, причем в этой своей ипостаси — необратимо.
К настоящему времени командно–административная система фактически исчезла, но катастрофическое состояние налицо и оно непрерывно усугубляется. При этом не только из–за самого по себе краха системы. В ходе распада экономики и социальной сферы все четче просматриваются явления, свидетельствующие о принятии эстафеты катастроф новыми процессами, связанными именно с перестроечными и постперестроечными (после развала СССР) переменами. Поэтому вопрос об источнике, чертах и последствиях катастроф, характерных для нашей эпохи, оказывается обращенным не только к прошлому, но и к настоящему и будущему.
В мире и у нас преобладает мнение, что преодоление тяжелых последствий нашего социалистического опыта зависит в основном от того, как скоро мы образумимся, преодолеем психологию консерватизма и возьмем на вооружение выверенный временем западный опыт.
В этом есть смысл, но главное — в другом. Отмеченное мнение целиком логично для Венгрии, Чехословакии, Польши, но не для республик бывшего СССР. Мы во многом — иные в силу исторического прошлого наших стран и множества особенностей их нынешнего состояния. Модель, приживавшаяся в СССР в течение десятилетий, обусловлена не только порочными идеями, но и многовековой судьбой его народов, в особенности русского. Россию в течение веков неудержимо влекло к социалистическим утопиям, чреватым, в случае осуществления, губительными потрясениями. Более того — поклонение утопиям продолжается.
Среди причин, порождающих хроническую склонность нашего общества к утопиям, необходимо прежде всего указать на многовековое сопротивление России рынку. Главные же источники затянувшегося уклонения России от рынка и капитализма заключены в поистине уникальной российской общине, безраздельно царившей в деревне вплоть до второй половины XIX в. и сохранявшейся в собственно русских губерниях вплоть до начала XX в.
Российская община, в отличие от внешне подобных ей западно — и центральноевропейских, даже украинских структур, носила уравнительно–распределенческий характер. Это порождало ненависть к богатым, примитивный коллективизм и круговую поруку, а значит — власть толпы и растворение личности в среде, что несовместимо с демократией. Ко всему следует добавить многовековое унижение деспотией и беспросветным крепостным рабством, порождавшим склонность к бунту и страстную утопическую надежду на воцарение уравнительного равенства и справедливости.
Судьба крестьян (а Россия была страной крестьянской) определяла важнейшие стороны жизни всего общества: контраст между привелигированными и угнетенными, позицию прогрессивных сил, социально–классовую структуру. В просвещенных слоях общества доминировали нигилизм, ощущение вины перед народом, приверженность к стереотипам уравнительности и жертвенности. Могучие общественные движения, течения общественной мысли XIX в. были в основном социалистическими и антибуржуазными, а не просто антикрепостническими и антицаристскими. Это относилось не только к социал–демократам, но и к народникам, анархистам, эсерам.