Кстати, катастрофа, постигшая Украину в последнем десятилетии XX в., в числе решающих причин имеет игнорирование (по принципу — «теперь все наоборот») именно этих ценностей — ценностей, которые как раз и продлевали жизнь тоталитарному режиму и которые как раз и не были преемственно восприняты.
Сдерживающее влияние на саму возможность позитивных перемен оказывало и принуждение, исходящее от властных структур и огромного, всепронизывающего бюрократического аппарата. И это принуждение было не просто внешним фактором, стоящим над экономикой и социальной сферой. Оно вплеталось во все производственно–трудовые и социальные процессы, опосредуя и регулируя действие всех рычагов и механизмов общественного воспроизводства. Причем спектр разновидностей принуждения был исключительно широк; в этом смысле он просто несопоставим ни с одной регулирующей системой, действовавшей когда–либо на нашей планете. Прямое жесткое принуждение, мелочное нормирование и удушающее регламентирование — это лишь крупные блоки управляющей системы, дробящиеся внутри на множество изощренных и часто весьма экзотических (в т. ч. идеологических) подсистем.
И все это объяснимо. Ослабление, или же просто отсутствие стимулов, а тем более хаотичное движение производства из–за действия антистимулов побуждали к принуждению и многочисленным ограничениям, к попыткам через эти воздействия удержать систему на плаву. И до поры до времени, как известно, болезнь удавалось загонять вглубь и тем самым на десятилетия продлевать существование строя, который уже на старте мог казаться обреченным.
Как видим, насилие как сдерживающий фактор при катастрофической деградации безрыночной экономики оказывалось неотвратимым. Его отсутствие в условиях вакуума стимулов вело бы к развалу производства. Однако его наличие и культивирование обуславливало деградацию человеческого потенциала общества, а равно и потерю управляемости непосредственным производством. Первое не требует объяснения. Второе обусловлено тем, что централизованное управление — этот главный элемент экономического насилия — само по себе, вне связи с рыночными стимулами, способно развивать лишь примитивное, раннеиндустриальное производство. И именно успехи в развитии индустрии, полученные за счет насилия, буквально напрочь лишают это последнее сил созидания.
Развитие индустрии (тем более — постиндустриальные достижения) сопровождается огромным усложнением связей и зависимостей. Связи эти оказываются просто недоступными для управления «вручную», каким является управление через насилие. Роковым в данном случае оказывается отрицание утопией тех самых рыночных механизмов, которые рождают энергию низового действия и «подпирают» ею плановое управление. Это отрицание оказывается бедствием, парализующим систему. Развал пропорций и потеря качества, растущая материалоемкость и долгострой, приверженность упрощенному подходу в ущерб научно–техническим решениям — вот неизбежные последствия реализации управления, основанного на утопии.
Ослабление управленческой власти, основанной на насилии, означало, казалось бы, исчерпание всех возможностей административно–командной системы. Но тут реанимирование потенций отживающего строя произошло за счет явлений, утопией не только не предусмотренных, но и категорически отвергаемых. Системе, лишенной каких–либо рычагов и стимулов, на этом завершающем этапе почти столетней трагедии свое плечо подставила разросшаяся теневая экономика.
Известно, что исторически тоталитаризм и даже авторитаризм победоносно боролся с теневой экономикой. В Германии — А. Гитлер, в Испании — Б. Франко, а равно и другие диктаторы не раз демонстрировали подобные возможности. Однако успешная борьба с теневой экономикой посильна деспотии лишь на этапе ее жизнеспособности. В дальнейшем, по мере исчерпания потенциала насилия, тоталитаризм деградирует, и вакуум стимулов восполняется уже не насилием, а теневыми дельцами — т. е. интересами экономической мафии.