Ещё с самого утра не давал покоя сон, точнее, состояние, в которое он погрузил – словно что-то должно вот-вот случиться, что-то очень важное и необыкновенное. Леся даже пробовала анализировать: «Во сне был снег, а снег – это к покойнику… ну, или к перемене погоды. Хорошо бы второе. Да и жара к тому ж замучила! Так, потом там бабушка была… живая… Помянуть, наверное, надо. Раздам конфеты девчонкам на работе, пусть помянут рабу Божью…»
На перекрёстке ста дорог,
Где Ангел строг, а день уныл,
Горит невиданный цветок –
Здесь кто-то сердце обронил.
Людмила Козлова
Это «вовсе необъяснимое» посреди заснеженного огорода – багровое пятно гигантского цветка венчающего трёхметровый стебель. Махровая голова пиона-переростка едва ли уместилась бы в большом банном тазу. Бордовые лепестки раскрывались назло снегопаду, излучая розовое сияние, которое создавало вокруг цветка едва заметный ореол.
Леся сунула босые ноги в бабушкины валенки, наспех накинула старую куртку мужа. Выйдя во двор, она погрузилась в туманную взвесь, наполненную манящим ароматом, замешанным на смеси запахов тысячи пионов, ирисов, ландышей и кукушкиных слёзок.
Идти по огороду было трудно, Леся, как маленький трактор, торила себе дорогу в высоких сугробах. Снег попадал в валенки, обжигая голые ноги.
Она подошла к цветку почти вплотную и вдруг заметила под ним алые пятна. По лепесткам стекали тонкие кровавые струйки. Женщина долго, как заворожённая, созерцала замедленное падение капель, похожих на прихваченные морозом ягоды калины и разрастающиеся красные кляксы на белом снегу. Она поймала в ладонь несколько капель:
– Кровь! Настоящая кровь…
«Да помню, нынче во сне видела старенький бабушкин домишко, огород… и там же ещё кровь была… яркие красные капли на белом… а кровь, вроде как к родне снится… может, кто из деревни нагрянет? Не хотелось бы… лучше бы они вообще все забыли о моём существовании» – в томительных предчувствиях Леся в душном раскалённом автобусе подъезжала к своей остановке. Двери отворились, но в салоне не стало свежее, на улице стояло полуденное марево, кое бывает только в середине лета.
На автомате привычно направляясь к переходу, Леся наткнулась не нечто непотребное – на асфальте лицом вниз лежал человек – мужчина в тёмной одежде. Безжалостное солнце било острыми огненными копьями прямо в его беззащитную, обритую наголо макушку. Незнакомец рискованно притулился на самом краю обочины, неестественно уткнувшись лбом в пыльный бордюр. Самое страшное, что его рука откинулась на проезжую часть, а ведь буквально в нескольких сантиметрах мчались автомобили. Бездушные многотонные железяки запросто могли проехать по руке и даже не заметить!
В той же степени безмятежности совсем рядом на остановке стояли люди, глазели по сторонам, беседовали… все они старались не смотреть в сторону лежащего, а если утыкались взглядом, то быстро отводили глаза. Никто не хотел замечать чужую беду.
Леся, повинуясь общему настрою, тоже хотела изобразить безразличие и быстро перебежать дорогу, но вид беспомощной бледной руки, откинутой на опасную дорогу, разбередил совесть. Женщина подкралась к незнакомцу и осторожно потрепала его за рукав. Лежащий не подавал признаков жизни. Тогда Леся нагнулась к нему ближе, пытаясь рассмотреть лицо и тут же в ужасе отпрянула: кожа отливала синеватым безжизненным оттенком, а уткнувшийся в дорогу нос не разгонял пылинки дыханием. Не зная как обратиться к людям на остановке (господа – да какие уж тут господа… товарищи – устаревшая форма, друзья – глупо, а граждане – ещё глупее…), Леся просто растеряно лепетала: «Вон тот человек, он, кажется, умирает! У меня телефон сел. Пожалуйста, позвоните в скорую помощь…»
Две девицы-студентки сказали, что у них кончились деньги на телефоне и, отвернувшись, стали переглядываться, нервозно хихикать, пожимая плечами. Старушка в дурацкой замусоленной шляпе, предположила: «Да оне нажруцца с утра-пораньше, а ты тут со штанов выпрыгивай за-ради хануриков всяких!» Суровый похмельный тип с вызовом посоветовал: «Те чё больше всех надо?! Дык, сама-то и подсуетись». От дальнейшего продолжения неприятной беседы всех спас подошедший автобус, а Леся осталась наедине с беднягой, лежащим лицом вниз.