Иной раз даже ангельское Лесино терпение лопалось. Бывало это в конце каждого квартала и особенно в декабре, когда готовились отчёты, как всегда, в авральном режиме, в нервах, в невозможности спокойно свести «дебет с кредетом». Тогда виноватым во всех бедах объявлялся кто-нибудь из коллектива театра, чаще всего ненавидимый Раисой худрук, неподдающийся её авторитету и сногсшибательному обаянию.
В такие мятежные периоды Леся была особенно исполнительна и тиха, она оставалась после работы «подчищать хвосты», боясь необузданного всеразрушающего нрава Раисы Борисовны. Бедная узница бухучёта не раз просчитывала возможные варианты побега: «В конце концов, в кукольный можно устроиться. Девчонки давно зовут. Да хоть в продуктовый на кассу, лишь бы подальше от этого чудовища. Задавила совсем!» Однако тяжёлый период завершался, отчёты рано или поздно сдавались, змей Горыныч гасил жгучее пламя, и всё снова текло своим чередом.
В коллективе Лесю-кассира воспринимали как некое продолжение тела главбуха, по странной причине гуляющего отдельно от своей хозяйки. За глаза бедолагу жалели, но предпочитали не связываться, ведь неизвестно, чего можно ожидать от самой близкой к гранд-даме фрейлины. Ежели сидя столько лет в одном кабинете жуткая змеища не проглотила кролика, значит тот и сам ядовит. В связи с такой пугающей репутацией коллеги с Лесей держались подчёркнуто вежливо. Дистанцию никто не сокращал, боясь сближения, поэтому уже много лет единственным «другом по-работе» оставалась для Леси её руководительница.
«И как она сделала это с цветком?! Хотя чего удивляться. Все наши с первого взгляда определяют Раису – ведьма ведьмой! Даже нос крючком и в рюмку смотрит. Одна я ей задницу подлизывала столько лет, самодурство терпела!» – и всё же некоторый отзвук сомнения теплился в глубине Лесиной души: «Да глупости всё это. Не может быть, не бывает никаких порч, присух, сглазов. Выдумки». Однако самоуничтожение цветка свершилось на её собственных глазах. А против факта, как говорится, не попрёшь.
«Неужели она могла мне порчу подсунуть? И главное, зачем? Чего я ей такого сделала? Что б таким способом меня со свету сживать? Кто ещё-то, кроме меня, с такой стервой сработается, будет, не поднимая головы, по сто раз пересчитывать, все косяки прикрывать, батрачить на неё за гроши? За что такая чёрная неблагодарность?!» – сокрушалась Леся, возвращаясь в театр.
По дороге она выкинула истлевший цветок с моста в быструю загаженную городскую речушку. Виновато булькнув, горшок поспешно скрылся на дне. С этим тихим «бульк» словно упал с души тяжкий скользкий булыжник, что давил и не давал жить. И показалось: воздух стал чище, и даже ноги понесли легче на ненавистную работу.
«Нет, ну какова всё-таки Раиса! Понятно теперь, почему она так въедливо каждый раз выспрашивала, как там мой цветочек любимый? Не зачах ли? Хорошо ли поливаешь?» – вопросы, стуча тревожными молоточками в виски, не оставляли Лесю: «За что? Почему?!!»
«Чёрная зависть» – словно с неба грянул простой и резкий ответ на Лесин вопрос. «Чёрная зависть» – гласила огромная афиша, что висела на подходе к театру уже второй месяц. Именно так решили назвать авторы эксцентричный мюзикл о двух друзьях, которых рассорили деньги и неожиданный успех одного из них.
«Чему завидовать-то? Что у меня такого есть, чему обзавидоваться можно?! Зарплата у Раисы в разы больше чем моя… платья, наряды, две шубы: норковая и соболья, на автомобиле импортном ездит, сама себе хозяйка, что хочет, то и делает! А я? Да ничего у меня путнего нету, только муж-алкаш да проблемный ребёнок, который неделями со мной не разговаривает… Точно! Раиса уже с которым мужиком разбежалась, а детей у неё вовсе нет: ни проблемных, ни беспроблемных, никаких. Да и слава Богу, такую мамашу-дракона никому не пожелаешь. Хотя грех так говорить, беда это для женщины пустоцветом-то жизнь прожить, наказание Господне! Но Раиса всегда говорила, мол, детки сейчас все атомные, и ей ещё очень повезло, что никакого урода не надо нянчить. Значит, бравада всё это. Завидовала. Да так завидовала, что аж всю семью извести хотела!» Но злости, соответствующей страшной догадке не было, наоборот, Леся отчего-то вспомнила выпирающие мосластые Раисины коленки, не по возрасту короткие юбки, глубокие морщины на лбу, и ей стало жаль начальницу, обделённую в жизни чем-то самым главным, может, семьёй, а может, и самой способностью любить.