«10 августа. Робинзону. Ткач прибыл, перевезен в Инстербург. Обеспечение дальнейшего хода операции согласно твоим предложениям. Соблюдай осторожность. Желаем успеха. Ведун».
Черняк еще раз переночевал в стожке и весь следующих день провел в нетерпеливом ожидании вечера, блуждая по лесам вокруг Кирхдорфа. В час, когда начало темнеть, он был в саду своей кирхдорфскои базы. Темный дом возвышался среди яблонь: пусто, безжизненно в нем. Дальше, через дорогу, светилось окно Борусевича. Он и был нужен Черняку.
Борусевич, как обычно, заставил себя ждать. Наконец выглянул.
— А-а! Появились! Что надо?
— Просьба есть к тебе, сосед.
— Какая еще просьба? — Борусевич забеспокоился.
— Пустяки. Мы на месяцок собираемся уехать. Присмотри за нашим домом, побереги от бродяг.
— Не сидится вам на месте. Малезинская трещит о вас на всех углах.
Это звучало как предостережение.
Андрей усмехнулся.
— Знаешь, сосед, есть такая пословица: собака лает — ветер носит...
Черняк вернулся к себе, открыл дверь и вставил ключ изнутри, потом через сад зашагал в лес.
Он уходил прочь от Кирхдорфа, изредка поглядывая на часы со светящимся циферблатом. В 23.45 он услышал выстрелы. Стреляли на окраине Кирхдорфа.
5
Черняк внушал Фомичу:
— Пересижу у тебя тревожные дни, а потом махну в заморские страны — капитал зарабатывать.
Малеев не верил.
— Сурьезен ты не по летам. Подобные тебе люди тюрьмы опасаются, а ты одну мысль держишь, о богатстве. Никак тебя не раскушу. Что ты за личность такая?
Черняк отшучивался и переводил разговор на другое. Две ночи провел он на малеевском хуторе, под пыльными стропилами чердака, на рассохшихся досках, усыпанных опилками и березовым листом. Поджидал Блотина. По утрам Черняк спускался вниз, и Малеев напоминал жене:
— Герта, корми гостя!
Женщина вздрагивала, торопливо выгребала на тарелку вареные картофелины, подкладывала жареной рыбы. Сыновья Малеева, одиннадцати и тринадцати лет, безбоязненно поглядывали на Черняка. Это они в первый же день пребывания Андрея на хуторе едва не застрелили его, балуясь карабином. Малеев, как ужаленный, выскочил из дому, надавал сыновьям оплеух, а карабин утопил в реке.
Сегодня, как всегда после завтрака, Малеев вышел во двор покурить. Черняк присоединился к нему. Вчера Фомич был в городе, прикатил на своем велосипеде поздно, сразу завалился спать, и поговорить с ним Черняк не успел. Фомич посмаливал самокрутку, окидывал хозяйским взглядом берега Оструча, поросшие лещиной и ивняком. Молчал и Андрей, всматриваясь в голубоватый заречный ландшафт, где в акварельной дали висели воздушные шарики деревьев и пашенную землю расчерчивали дамбы и каналы.
— Развернулся бы я, если бы чувствовал крепкие устои государства и поощрение самостоятельного труда, — витиевато молвил, наконец, Малеев. — В полсилы работаю — прокормить семью. Все равно излишки заберут. Не одни, так другие. Озорует народ, чисто хунгузы какие. Под Словиками конюшню запалили. Все добро прахом пошло: и коняги, и сено... Три часа полыхало!
— Сам видел?
— Мальчонку встречал, побродяжку — Мильку. Знаешь его — на базаре вертится, акробатику показывает. Он рассказал.
— Теперь жди патрулей, придется попетлять, — Черняк изобразил озабоченность.
— Ясное дело, придется. Но знай, коли что — ты мой батрак и только.
— Все помню, Фомич, зачем повторять?
— Известно — каждый свою шкуру спасает. А власти сейчас буйствуют, требушат каждого, если сомнение какое. В Кирхдорфе целая баталия вышла. Из города чекисты понаехали заарестовать двух лесных. А те отстреливаться стали из пулеметов, прорываться. Один так и убег: помоложе был. Второго застрелили. Сейчас молодого ищут: по домам рыскают, допросы снимают — чем занимались, с кем якшались? Злые: у них тоже одного убили. Не попадайся им под горячую руку, законопатят в такие места, куда и Макар телят не гонял.
— Упаси меня бог от таких встреч! Что ты говоришь, Фомич! — с возмущением воскликнул Черняк.
— Скажу без окольностей. Жалею я тебя, потому и приют даю.
— За что же жалеешь меня?
— Неприкаянный ты. От родины откололся.
— Себя вспоминаешь?
— Себя. — Фомич помолчал, пыхтя самокруткой. Потом спросил как бы самого себя:
— Почему не надоест людям смертоубийство? Малезинскую знаешь?... Так она рассказала — убили Чечетов. Она пряталась в кустах, слышала, как измывались над ними лесные. Всех вырезали, детвору не пощадили. Кому они мешали, кого тревожили? Отсюда и вранье великое в народе идет. Некоторые, к примеру, не хотят брать временных удостоверений: шепчут, что это пропуска в Сибирь. Или вот с литвином разговорился. Не утаю, выпили маленько, и литвин посоветовал: «Запасай продукты, скоро опять войне быть». «Откуда выводы?» — спрашиваю. «Американец на Эльбе не остановится. Передых сделает и дальше пойдет, на Коммунию». Мужик прыткий, вспыльчивый — не стал я спорить. Не так все будет. Не американцу здесь хозяйничать — шведу. Подберут Пруссию как паданец.