— Жизнью моей бабушки я клянусь отомстить этой ночью. Да обрушится кара за эту пролитую кровь на Саир.
Он накрыл мою руку своей и сияющие щупальца потекли по нашим рукам, сплетая их вместе.
— Мы внемлем тебе, — отозвались ночные летуны почти в один голос.
— Мерри, — закричал Гален, — не делай этого!
Но я уже поняла кое-что, чего не понимала прежде. Когда Шолто пробудил к жизни Дикую Охоту в стране фейри, я не была с ним. Я уже убежала прочь. Сегодня я не побегу. Мы вызвали силу вместе нашими телами и именно нашими телами мы ее оседлаем.
— Уберите отсюда людей, — приказала я голосом, в котором эхом отозвалась моя сила, будто мы стояли в огромной пещере, а не в крошечной палате.
Рис не стал тратить время на расспросы, он заставил Галена ему помочь. Я слышала, как Рис говорил:
— Они сойдут с ума, если увидят это. Помоги мне вывести их!
Я наклонилась к Шолто, наши руки были сплетены и обвиты ночными летунами, светящаяся плоть над светящейся плотью, и когда наши губы соприкоснулись, появившаяся вспышка света даже мне показалась слепящей.
От этого чистого, Благого, света дальняя стена с ее разнесенным на осколки окном начала таять. Таять на свету, но не исчезать совсем. Из белого холодного света появлялись очертания. Очертания с щупальцами, зубами и таким количеством конечностей, что они казались лишними. Но, тогда как в прошлый раз они появились из тьмы и кромешной мглы, сейчас они выходили из света и белизны. Их кожа была такой же белой, как у любого сидхе, но по форме своей они были тем, чем и полагалось быть слуа Дикой Охоты. Они были призваны вселять ужас в сердца любого, кто их увидит, и лишать рассудка тех, кто окажется слаб.
Шолто, ночные летуны и я, как единое целое, повернулись к появившимся сияющим кошмарам. Все, что мне удалось разглядеть сегодня, было мерцанье их глаз, сияние алебастровой кожи, белые поблескивающие острия зубов. Это были создания, пугающие в своей красоте, столь же твердые и изящные, как оживший мрамор, с клубком щупалец и множеством ног, так что глаза пытались воспринимать их просто сплошной массой. Только увидев их, вы начинаете понимать, что это целая масса разнообразных форм, совершенно непохожих одна на другую, замысловато созданных, с мышцами и силой, достаточной для той работы, что они выполняют.
Потолок растаял, и более крупные формы скользнули к нам. Ночные летуны отпустили меня настолько, чтобы я могла коснуться одного из существ с щупальцами; я чувствовала себя сбитой с толку, словно мой разум был настолько ограничен, что был не в состоянии, даже не смотря на силу, овладевшую мной, дать хоть какое-то представление об этих существах. Магия защищала меня от них, иначе я лишилась бы рассудка от одного только вида того, что свисало с потолка. Но в тот момент, когда я коснулась этой сияющей массы, она изменилась.
Существо приняло облик лошади. Большая белая лошадь с глазами, пылающими красным огнем, и паром, вырывающимся из ноздрей с каждым вздохом. Ее большие копыта выбивали зеленые искры из пола.
Шолто сидел с крошечным телом на руках. Бабуля казалось настолько маленькой, будто ребенок. Его руки, грудь, — все было покрыто ее кровью, когда он передавал ее мне. В моей жизни есть люди, которые не стали бы предлагать мне выбор. Они уже решили бы, что будут делать дальше, но Шолто, казалось, понимал, что это должно быть мое решение.
Я коснулась шеи лошади, и она была настоящей и теплой и пульсировала жизнью. Я прислонилась к ее боку, потому что она была слишком высокой для меня, чтобы взобраться на нее без посторонней помощи. Она обнюхала мои волосы, и я ощутила в них что-то. Я подняла руки к волосам и нащупала листья. Листья и ягоды в моих волосах, сплетенные в гранатовые искры.
Шолто смотрел на меня чуть расширенными глазами, все еще держа тело женщины, которую я любила больше всех остальных.
— Омела, — прошептал он, — вплетена в твои волосы.
Однажды со мной это уже случилось в волшебной стране, но еще ни разу за ее пределами. Я посмотрела мимо все еще светившихся ночных летунов и увидела, что Рис с Галеном единственные, кто остался в палате. Гален прикрывал глаза, как делали все остальные той ночью, когда магия вернулась к слуа. Той ночью Дойл сказал: «Не смотри, Мерри, не смотри на них». На секунду я вспомнила, как его уносили от меня. Он был где-то в этой больнице и боролся за жизнь. Я начала забывать о своей цели, но затем вновь взглянула вверх на извивающиеся кошмары. Я вспомнила, что даже крошечный взгляд на потолок пещеры грозил безумием. Этим вечером я могла разглядеть середину этой сияющей движущейся массы и поняла, что это сырая магия. Она была кошмаром, если ты считал ее кошмаром. Сырая магия сначала формируется в вашем воображении, и лишь затем — во плоти.
Я смотрела на нее и понимала, что пока я не закончу эту охоту, я не смогу сделать что-нибудь другое. Это было вроде схода лавины — приходится скользить вниз вместе с ней, пока все не кончится. Только тогда я смогу обнять моего Мрака еще раз. Я молилась, чтобы Богиня уберегла его для меня, пока магия не освободит меня от своей силы.
Рис пристально всматривался во все это с удивлением на лице. Он видел то же, что видела я: красоту. Но ведь когда-то он был богом войны и кровопролития, а до того — богом смерти. Гален, мой милый Гален, никогда не смог бы стать столь же жестоким. Эта магия была не для слабонервных. Мое же сердце не было слабым — было такое ощущение, что его вообще вынули. То, что позволяло мне чувствовать, вдруг исчезло. Я посмотрела на тело Бабули и внутри меня была ревущая пустота. Я жаждала только мести, будто это было самодостаточное чувство, свободное от ненависти, гнева и скорби. Месть как сила сама по себе, нечто живое.
Рис подошел к скоплению ночных летунов, пристально вглядываясь в массу белого сияния и движущихся конечностей. Он остановился на краю светящейся массы. Теперь он смотрел на меня:
— Позволь мне пойти с вами.
Ему ответил Шолто:
— На сегодня у нее уже есть охотник.
Гален заговорил, все еще глядя в пол:
— Куда направляется Мерри? — он все еще не понимал.
Он был еще слишком молод. У меня возникла мысль, что он был на несколько десятилетий старше меня, но Богиня шепнула в моей голове: «Я старше всего в этом мире». И я поняла: в этот момент я была ею, и это делало меня достаточно взрослой.
— Позаботься о ней, Гален, — попросила я.
Он посмотрел на меня и увидел лошадь с ее сверкающими глазами и белой кожей. На мгновение он не был напуган, он был просто поражен. Он, как и я, был слишком молод, чтобы помнить те времена, когда сидхе имели сияющих лошадей. До сегодняшнего дня мы знали об этом только из легенд.
Круг ночных летунов распался и Рис с Галеном оба потянулись вверх, будто это было запланировано. Белые массы над нами потянулись к ним. Гален был выше, потому лошадь, что сформировалась для него, была высокой и такой же белоснежной и сияющей, как моя. Она посмотрела своими сверкающими золотом глазами в красные глаза моей лошади. Из ноздрей этой лошади дым не вырывался, искры от копыт были такими же золотыми, что и ее глаза. Только размер и ощущение исходящей от нее силы дали мне понять, что обе лошади были одних кровей.
Прикосновение Риса тоже создало белую лошадь, но она была иллюзорной, будто обман зрения. Секунду назад она была белой, плотной, реальной, а в следующее мгновение это был уже скелет, подобно коню из баек о смерти.
Рис радостно говорил что-то вполголоса, поглаживая своего коня по морде. Он говорил на уэльском (валлийский язык, язык кельтских племён, населявших Британию — прим. редактора), но на диалекте, который я с трудом понимала. Я поняла только, что он счастлив видеть этого коня, и что с их последней встречи прошла целая вечность.
Гален коснулся своей лошади, будто был уверен, что она исчезнет, но она этого не сделала. Она ткнулась легонько ему в плечо и выпрямилась, издав тихое радостное ржание. Гален улыбнулся, потому что не мог сдержать улыбку от этого звука.