Пименов не был для Владимира Анатольевича таинственной личностью, от которой не знаешь чего и ждать, а представлялся вполне понятным коммерсом, даже не средней руки, а гораздо ниже: где-то между бабушкой, торгующей на рынке контрабандными сигаретами, и сутенером, ошивающимся возле матросского клуба. По мнению Куща, он не представлял никакой опасности для великого и могучего повелителя государственной границы. Так, легкая добыча. Вот Кущенко и оскалил зубы – скорее, для острастки, а не для того, чтобы напугать того, кто давно напуган жизнью. Просто, чтобы собеседник вспомнил свое место в пищевой пирамиде.
– Слушай меня, Кущ, – ответил Пименов не повышая тона. Он даже намеренно сделал интонацию помягче, таким голосом подманивают к будке бродячих собак работники коммунхоза. – Во-первых – я тебе не Губатый, а во-вторых… Кончай меня пугать. Я тебе не барыга. Я не контрабандист. Твои дела – это твои дела. Я в них не лезу…
– Отож, – отозвался Владимир Анатольевич весело, и приложился к бутылке пива. – Попробовал бы!
– У меня какой бизнес, Вова?
– Лохов разводить, – ухмыльнулся Кущ.
– Да, ну… Давай поменяемся! Ты пойдешь лохов разводить, как я. А я Родину беречь – как ты!
– Да кто ж нас поменяет? – осведомился Владимир Анатольевич, поглядывая на Губатого, как на душевнобольного. – И что ты на моем месте делать будешь? На мое место попасть трудно, но это не главное. Главное на моем месте – выжить! Врубаешься? Кому нужен ты, мелочь пузатая? А меня любая сволочь захавать норовит! Что сверху, что снизу…
Лодка с Изотовой и Ельцовым бодро отчалила от берега и понеслась к «Тайне».
– Так какого черта ты ко мне лезешь? – спросил Губатый. – Занимайся своими делами. Что, у тебя хлопот мало?
– Так это мое дело, – Кущ допил пиво и размахнувшись во весь мах коротенькой ручки, швырнул пустую бутылку по направлению к скале, возвышающейся справа. Бутылка до каменной стенки долетела, но, будучи на излете, не разбилась, а, звякнув о камень, упала в воду и закачалась на волне. – Все, что здесь происходит – мое дело. А если бы к тебе братва портовая подвалила? Думаешь, было бы праздничнее?
– Хочешь честно? Особой разницы не вижу. Я на собственном судне, со старыми друзьями, сижу ловлю рыбу, купаюсь, ныряю, получаю за это бабки, с которых, кстати, плачу долю всем, кому положено, а тут является бывший соученик и доёб…тся – а что ты тут делаешь? Чем занимаешься? Зачем ныряешь? Отдыхаю я! Понял, Кущ? Есть на свете страны, куда люди только и ездят за тем, чтобы понырять, знаешь?
– Бывал, – сказал Владимир Анатольевич, и помахал рукой Изотовой и Олегу. – Веришь? Говно страны, ныряй – не ныряй.
– Спорить не буду, – согласился Пименов. – Тебе виднее. Ты у нас все больше по заграницам отдыхаешь, а мы, пейзане неумытые, из России-Матушки – ни ногой. Я и в Крыму-то не бывал. Так говоришь – говно?
– И не сомневайся. И в Крыму я был. Совок-совком: дорого, грязища, курортников, как клопов в ночлежке. Одна радость: в Севастополе – наши корабли. А что хохлам х..ёво, то нам радость! Ну, да ладно, хрен с ним, с Крымом, все одно – отберем! Я, вот, давно спросить у тебя хотел, Пима… Вот ты все копишь и копишь. Не ездишь никуда, из всех покупок – одна тачка, да и та не первой свежести… А ведь, наводил я справки – далеко ж не бедный человек. Ни жены у тебя, ни детей. И не пьешь, опять-таки… – Кущ усмехнулся. – Ты их в подушку складываешь, ексель-моксель? В наволочку?
– Любопытный ты, Вова, человек! Все тебе интересно кто чем дышит! Что тебе до моих денег? У тебя своих куры не клюют, а ты чужими интересуешься…
Лодка с Изотовой и Ельцовым была совсем рядом, интимная часть разговора наверняка заканчивалась. При свидетелях Владимир Анатольевич столь агрессивным и столь откровенным не будет. Будет хитер, осторожен, неизменно настойчив. Резать не будет – будет пальпировать и ждать момента чтобы выведать оберегаемый секрет (а в существовании такового он, как настоящий параноик, не сомневался).
– Шутишь, наверное, – в голосе Кущенко звучала обида. – Откуда у бедного госслужащего деньги. Если бы не жена, давно бы по миру пошел, с сумой…
Пока что с сумками ходили исключительно к Владимиру Анатольевичу. Сумки были большие, «челночные», в сине-красный квадрат, заполненные по самый верх тугими банковскими упаковками. Вот с такой сумой Кущ вполне мог пойти по миру и осесть благополучно, где понравится. Это Губатый себе хорошо представлял. А представить Владимира Анатольевича с реальной сумой, сурком или обезьянкой, приносящей счастливый билетик – затруднялся.