Успокаивать Ельцова выскочили и Марго с Ингой – уже совершенно в образе наяд, то есть безо всякой одежды и, к тому же еще пьяные и шумные. Оруженосцы повисли на Олеге, не давая ему наклоняться над водой, к писку Владимира Анатольевича добавился густой басок Инги и щебетание недокормленной Марго. Ельцова сходу приласкали и он уже не орал во все горло, но громко матерился, поминая Ленку и ее родичей в крайне нелицеприятной форме…
И тогда Изотова, так и не вставшая с колен, начала смеяться, сначала тихо, а потом все громче и от этого смеха, растекающегося по бухте, как нефтяная пленка, от смеха полного презрения и ненависти, Пименову стало не по себе.
Ельцов забился в руках у веселой компании по-новой, но двери каюты захлопнулись, отсекая ночные звуки и запахи от выхолощенного кондиционером воздуха внутри яхты.
– За что ты его так? – спросил Губатый, чувствуя, что его банально использовали.
Ленка сначала закурила, сидя по-турецки на их импровизированном любовном ложе – огонек зажигалки выхватил щеку с упавшей на нее пядью волос, острый нос и припухшие от поцелуев губы – и лишь потом ответила лаконично и жестко, так, что задавать вопросы расхотелось.
– Есть за что.
Они помолчали, и Пименов чувствовал, как под свежим морским ветерком высыхает кожа, все еще покрытая тонкой пленкой из его и ее пота.
– Ты за него не волнуйся, – добавила она. – Он у нас такой. Очень чувственный. Сейчас тяпнет еще сто пятьдесят и натянет одну из этих сосок, потом поплачет на плече у Куща и трахнет вторую. Ему бы еще сто пятьдесят и он под песню Ярославны и Кущу бы засадил, только тот не даст. Он правильной ориентации?
– Насколько я знаю – да, – отозвался Губатый.
– Значит, точно не даст, – заключила Ленка. – Так что ты с жалостью поаккуратнее, Лешенька. Все, проехали… Не о чем тут говорить.
– Ты ему с помощью меня мстишь? – негромко спросил Губатый.
– Я, конечно барышня мстительная! – она улыбнулась, и в темноте сверкнули зубы. – Мстила бы и мстила, и так бы мстила, и сяк, но ты, Пима, под оружие возмездия никак не подходишь. Не обижайся – внешность не та. С тобой можно или с голодухи, или за бабки, или по любви…
– Интересно, а ты со мной почему?
Она встала и чмокнула его в щеку, для этого ей пришлось чуть-чуть встать на цыпочки.
– А у нас всего понемногу. Немного – за бабки, немного по любви… А главное – у нас есть общие воспоминания… На голодающую я не похожа, ведь так?
Пименов пожал плечами, но сообразил, что в темноте его движения было не рассмотреть, и оставил вопрос без ответа.
На «Ласточке», в динамиках фирмы «Накамичи», диким голосом взревела Верка Сердючка:
– Хорошо! Все будет хорошо! Все будет хорошо – я это знаю!
– Вот! Слышишь! – сказала Изотова. – Все будет хорошо!
– Хотелось бы верить!
– А ты поверь, ексель-моксель! – улыбнулась Ленка. – Тебе-то что? Что ты теряешь, кроме собственных цепей, Пима? Вот что у тебя было в жизни лучшее, чем я? Ты, что, всерьез считаешь, что что-то потерял? Брось, Леха! Ничего ты не потерял! Ну, скажи, что, катать по морю жирных сук и их блудливых муженьков было бы лучше?
– Кто знает? – тихо спросил Губатый у темноты.
Ему страшно хотелось закурить. И еще – выпить. Причем выпить именно водки, и много, чтобы исчезло из памяти движущееся в смертельном ритме зеленое насекомое. Образ становился навязчивым, но было от чего – Ленка не говорила с ним, она вещала! И была в этой декламации агрессия, презрение к собеседнику, и не только к нему, а и ко всему окружающему миру тоже. Пименов вдруг осознал, что Ленка, в общем-то, здесь и не при чем. Она от природы лишена способности любить – за что ж винить человека, который калека от рождения?
«Или, – поправил сам себя Леха, – это умение у нее забрали. Ну, может же быть, что человек разучился верить и любить? Может же такое случиться? Жизнь часто делает из обычных людей моральных уродов…»
Он запнулся на мгновение, но все же додумал мысль до конца.
«Вроде меня, например».
– А так, Пима, – продолжала Изотова. – Тебе будет, что вспомнить. Вот, прикинь, сидишь ты, весь такой старый, седой пердун с дрожащими руками, вспоминаешь, как трахал меня на корме твоего корыта, и думаешь: «А все-таки я ее поимел!» И так тебе хорошо делается – просто зашибись! Знаешь, нет ничего хуже для мужика, чем неиспользованный шанс.
Она снова засмеялась.
– Но вот если бы ты меня не трахнул – помнил бы вечно. До самой смерти. Я б тебе и в восемьдесят бы снилась!