Дед был писателем. Он написал две книги, но очень давно, я не читал их, да и Дед не настаивал, просто показал и спрятал. В тридцать седьмом году его завербовали на лесозаготовки, и там, в Сибири, он не смог написать ни одной строчки до самого возвращения домой, а это произошло в пятьдесят третьем году.
После он написал еще две книги, я узнал об этом из его же письма, но ни у нас, ни в Москве не нашел их, сколько ни искал.
Ребята пошли в холл налаживать лыжи, Дед улегся и подозвал меня.
— Друзья? — спросил он.
Я кивнул, прислушиваясь к шагам в холле.
— Если хорошие, держись с ними до конца. Одному трудно жить и выживать…
— Выживать?
— Для сильного и выживание — борьба, Сережка, хотя и бессмысленная, когда насилие совершают вроде бы свои…
— Это вы о старом…
— Да, о своем… Ну, не стучи каблуками, больше не буду…
Он лежал, сложив руки на груди, и смотрел на потолок.
— А это вы здорово придумали, — сказал Дед, разглядывая звезды.
— Кто-то до нас, — сказал я.
— Завтра я поеду, — сказал Дед.
— Надо?
— Надо.
— Я провожу…
— Не люблю, когда провожают.
— Тогда не буду.
— Есть одна просьба, Сережка… Давал рукопись в журнал, вернули, не нравится конец…
— Плохой конец?
— Переделывать не хотел, вот и забрал…
— А теперь как с ней?
— Оставлю ее у тебя… Тебе легче выбраться в Москву, чем мне, путешественник из меня теперь никудышный. Напишу несколько адресов, куда нести… Машинку найди — перепечатай первую страницу, поставь свои имя и фамилию вместо моих…
— Даже так?
— Тебе не нравится?
— Выходит, я не просто буду приносить и уходить…
— Так вот слушай. Прочитай внимательно, пойми суть… Если захотят побеседовать, не бойся, иди. Скажешь, что в основу взял рассказ одного знакомого… И что пишешь ты год-два, никому ничего до этого не показывал, принес им первую, большую вещь… Понимаешь?
— Да. Но если из этого журнала, где уже читали, кто пронюхает?
— Здесь все в норме. Читали два моих старых приятеля, они-то в курсе дела, что пойдет и что не пойдет. А после я им сказал, что они ничего не видели и не читали… По рукам?
— По рукам, Дед…
— Ну, ступай к своим…
— Спокойной ночи, Дед!
Утром, когда мы проснулись, его уже не было. Он, видимо, встал очень рано и уехал первым автобусом.
На аккуратно расправленной койке лежал клочок бумаги, на ней были адреса и одна строчка:
«Немножко юмора, и тебе самому будет интересно. Дед».
А я уже испугался, что он забыл оставить рукопись, но она лежала в тумбочке, в зеленой папке.
Поскольку речь шла о концовке, я полистал последние страницы.
«…Все навязчивее, сильнее и мучительнее становилась мысль, что сам он, лейтенант, явился соучастником убийства и сокрытия его. С каждым днем обвинение это против самого себя делалось четче, и вот уже лейтенант из соучастника превратился в главного убийцу. Сержант и стрелок отпали, как незначительные лица, чьими действиями косвенно или прямо управлял лейтенант.
То, что вначале казалось ему блестящим выходом из положения, наполнилось теперь страшным смыслом. Он понял, что все это сделал угнетенный, подавленный животным страхом. Страх. Для лейтенанта страх был тюрьмой, и, как бы ни уверял он себя, что со временем ее стены рухнут, она становилась все удушливее.
Он молил бога, чтобы беглец вдруг не взялся за старое дело или внезапно умер от болезни — и при этом лейтенант думал не столько о нем, сколько о себе. Если тот попадется или умрет и личность его будет установлена? И потому лейтенант так горячо желал, чтобы тот переменился в лучшую сторону, жил незаметно, тихо. Он невесело усмехался, замечая, как на рыхлой, унавоженной страхом за личную безопасность почве взращивает в себе идеалиста.
Перед Новым годом его еще несколько раз видели стоящего перед сугробом и рисующего линии. Потом он с неожиданной настойчивостью попросился в отпуск и добился разрешения иметь при себе огнестрельное оружие…»
7
— Ты знал кого-нибудь из их брата?
— Не приходилось…
— Как же теперь дальше?
— Не знаю…
Стас и Анатоль лежали на койках после лыжной вылазки, мокрые. Ашот брился в умывальной комнате, и я видел, как лезвие со скрежетом ходило по его жесткой щеке. Когда пан Анатоль сказал «не знаю», Ашот порезался и повернул разгневанное лицо в нашу сторону.
— Я приехал сюда развлечься! — крикнул он в комнату. — И не хочу изображать никого!..