— Я еще хуже пою, — призналась Юлия, смахнув платочком слезы.
— Давай выпьем за здоровье твоего ребенка! — предложил Теймураз, когда наконец официант принес заказ.
— У меня их трое, — улыбнулась Юлия. — Если за каждого по глотку — я упаду.
— Я рад, что познакомился с тобой, — сказал Теймураз. Он уже выпил свою рюмку. — Только не понимаю, зачем поешь, когда сама знаешь — плохо поешь.
— Се ля ви, — отмахнулась Юлия. — Что ты ловишь меня на слове? Другая бы низачтошеньки не призналась, а я вот… дуреха!
— У тебя муж…
— А, брось, — отрезала она. — Пока я выхаживала свою команду, он в своей Армении счастье нашел. Проворовался, попал под следствие, приехал, подал на развод. Нам остается пустая квартира, вся мебель и барахло — ему, — ласково, как на несмышленыша, посмотрела на Теймураза. — Не хочешь — запоешь. А петь я все же умею.
— Тебе деньги нужны, — задумчиво сказал Теймураз.
— Я хотела откупиться. Дать, что называется, ему на лапу — и пусть катится. Да вот неудача…
— Ты хотела петь в ресторане?
— Ну да, в каком-нибудь кабачке.
Теймураз заметил, что Юлия смотрит на певицу по-детски восхищенным взглядом, казалось, с завистью. Теймураз оторопел. Стало быть, она лишь пококетничала со своей бедой, а на самом деле ей льстит положение ресторанной певицы. Неужели и она, Юлия, так вот, как эта холодно-надменная деваха, водит задом влево-вправо и с такой наигранной страстью шепчет в микрофон, будто выплевывает шелуху от семечек, слова еще одной неразборчивой песни?
Но Юлия, внезапно поморщив лоб, отвернулась от эстрады.
— Слышишь, как мальчики лабают, — и, смешавшись от пытливого взгляда Теймураза, добавила: — Бедненькая… Не могу больше. Пойдем отсюда…
На улице было тепло и тихо. Шел мелкий дождик. Из сырого сумрака один за другим проступали каштаны.
— Каштаны цветут… — сказала Юлия.
Вдруг оторвалась от Теймураза, звонко колотя каблуками по асфальту, побежала вперед. Теймураз ничего не видел, кроме ее быстро мелькающих ног, а когда очнулся, она уже стояла шагах в тридцати с сорванной веткой каштана.
Теймураз запоздало бросился в погоню, догнал ее, опять кинувшуюся бежать, и обрадовался, когда поймал и стиснул ее.
Потом испугался, разжал руки и отстранился, не веря, что все происходящее — явь.
— А как тебя по отчеству? — спросила Юлия.
— Не выговоришь, — шепотом сказал Теймураз. — И вообще я — засекреченный.
— Ой!..
— Ты баловалась когда-нибудь тотализатором?
— Нет. Только слышала. Это вроде спортлото, да?
— Глупая, — ужасаясь, прошептал Теймураз.
А Юлия, словно забыв о кем, глядела в небо, в направлении Машука, плотно черневшего в разломах туч. Она порывисто замерла в ожидании чего-то.
Теймураз Бекешин смотрел на нее изумленно и уважительно. От нее исходила каким-то чудом сбереженная женская сила, и не верилось, что она, девически сдержанная, неправдоподобно красивая, родила троих детей.
— Юлия… — сказал Теймураз, все еще страшась того, что хотел сказать. — Юлия, я тебе могу помочь…
— О чем это ты? — вдруг повернула к нему бледное лицо Юлия. — Лучше расскажи, о чем думаешь.
— О лошадях, — сказал Теймураз.
Радуясь близости Юлии, касавшейся его теплым круглым плечом, Теймураз рассказывал о лошадях и — с какой-то нетерпеливой тревогой — о тотализаторе. Он с удовольствием отметил, что глаза у Юлии загораются, она шагает все беспорядочнее. Он с особой резкостью в голосе рассказал и о коварстве Рустама, его дружка-приятеля Ушанги, поймав надменный и презрительный взгляд Юлии, понял, что она прониклась к нему участием. Он вспомнил и о женщине, являющейся в полночь с ворожбой, про другую гадалку — с моздокского торжка — нарочно запамятовал.
Юлия захохотала.
— Ох, страсти!..
— Ну, как тотализатор?..
— Нравится.
— Буду… Ну, везет мне… Что ни случай — умора! Знаешь, как я певицей стала? Слушай… Я телефонисткой в межгороде сижу… Кто-то набрал ноль семь, а я веселая была, мурлыкала под нос песенку, да так и подключилась… Слышу — тишина, только я пою. Я тоже замолчала, а потом слышу: «Спойте еще!» Такой, знаешь, властный голос. Я испугалась, думаю, конец: на начальника нарвалась. А он басом: «Ну, чего резину тянете? Сказано, спойте…» А я уж и ног не чую. Ну, спела что-то, не помню. А он: «Не ваш репертуар! И мелодию скверно чувствуете…» Вот так…
Она, замолчав, посмотрела на Теймураза снизу задумчиво.
— Это был Карлсон, — сказал Теймураз.
— Да, очень добрый старикашка, директор… Он меня в хор зазвал. В концертную бригаду послал… Вот я и пришла.