Мужчина склонился, легко касаясь её шеи, затем ухватился за края рубашки и стянул её, оставляя на полу пещеры. Юна послушна приподняла руки, помогая ему в этом, а затем опустила их на его плечи.
Сжав талию Юны, Коисим начал прокладывать дорожку из поцелуев от её подбородка до плеча. Девушка отклонила голову, позволяя ему ласкать себя, прерывисто выдыхая и кусая губы. А когда он дошел до ключицы и чуть задержался, порывисто потянулась к его рубашке, также стягивая. Теперь их уже не разделяло ничего. Юна могла беспрепятственно коснуться его смуглой кожи, провести руками по сильному телу, почувствовать его жар, прижаться…
Они слились в едином порыве, соединяясь в единое целое и уже не различая, кто из них кто.
И Коисим еле смог покинуть девушку, когда время того затребовало.
***
Коисим возвращался в приорат с решительной мыслью.
«Я должен вернуть её к жизни»
Юна не заслужила той несчастливой участи, что её постигла. Она чиста своей душой и сердцем. И она должна жить. Жить вместе с ним.
Вся эта череда дней, полных безумных мучений завершились его твердой уверенность в том, что он должен сделать все, чтобы Юна обрела свой прежний облик.
Он ступал по сухой траве, как никогда твердый в своих мыслях, в том, что мыслит истинно верно и справедливо. Ведь иначе… он один, без неё, не сможет жить. Это он уже знал точно.
А после дневной молитвы решительно поднялся со скамьи, решив разыскать отца Грегора. И он столкнулся с ним почти у самого портала, словно судьба свела их.
Приблизившись, Коисим склонил голову, обращаясь:
- Отец Сеумас, - произнес он.
- Да, сын мой?
Коса стоящего перед ним отца была еще не полностью седа и доставала монаху лишь до лопаток. Ряса на нем была обычная, черная, отличная от той, что носил приор.
- Могу ли я завтра взять на себя послушание брата Сеока и отправиться в город? – вопросил он, продолжая смотреть в пол, склоняясь. Хотел проявить свою почтительность… и не хотел, чтобы отец смог увидеть его замутненные затеей глаза.
Монах не ответил сразу. Он задумался, смотря на юношу, пытаясь разгадать его скрытые мотивы, но не найдя причин для оных, еле заметно кивнул.
- Можешь.
- Покорнейше благодарю, отец Сеумас. – С этими словами еле заметно расслабилась напряженная прежде спина молодого человека.
Отец отпустил Коисима, и тот направился в самую высокую башню приората, откуда простирался вид на весь остров, на котором он находился.
Молодой человек преодолел не одну ступень, прежде чем оказался на высоте. Тут не было оконных стекол, скрывающих свободный ветер и приглушающих свет. Стоя здесь, на самом пике, смотря на бушующее море, вдыхая полной грудью свежий воздух, ощущая на себе порывы веста, пробирающегося ему под свободную рубаху, Коисим будто растворялся в природе и чувствовал себя свободным ото всего, даже от самого себя. Посредине небольшой башни, под самой крышей, висели разномастные колокола. Коисим приблизился, протягивая руку к свисающим шнурам и потянул, извлекая звук и давая небесный звон. Он выигрывал какую-то свою таинственную и чистую мелодию, слушая, как она эхом разносится по округе и погружаясь в неё.
Глава четвертая. О пленении.
Юна жила лишь мыслью о встрече с Коисимом. Она могла думать лишь о нем одном всю ночь, вспоминая его лицо. Воображать, как она с ним разговаривает, как рассказывает обо всех своих мыслях и чувствах. А он внимательно слушает, чуть улыбается. И от одного его присутствия разливается тепло и волнение.
Кажется, она растворилась во всех своих чувствах. Ей уже было не важно, русалка она, жива или мертва, - Коисим – вот тот, ради кого она сейчас хотела существовать, дышать и просто быть.
Её сердце замирало каждый раз при взгляде на него, сжималось, мешая дышать. Странная приятная щекотка расходилась по верхней части живота. Голова кружилась и пустела, оставляя в себе лишь одну мысль и одно видение.
Ей хотелось дышать, только когда она была рядом с ним, хотелось улыбаться и смеяться, хотелось разделить с ним все своё время. Хотелось держать его руку, смотреть в глаза, ловить отблески на его лице, отдать всю себя без остатка.
Вся боль и отчаяние, что копились в ней в дни одиночества, сейчас испарились, будто их никогда и не было. Все тяжелые воспоминания истирались из памяти, оставляя за собой далекий флер печали, и не более.
Юне было легко. Легко так, будто она превратилась не в русалку, а в золотого мотылька, который порхал над морским берегом.
Теперь весь мир казался другим. Каждый, камешек, каждая капля воды и луч солнца – они все будто переменились вместе с Юной. Никогда она не видела мир так цельно и полно, воспринимая и пропуская его через себя.