— А спишь ты когда, «личное время»? — спросил Такэда.
— Мне хватает, Такэда-доно, — переупрямить дворецкого оказалось попросту невозможно. Его лицо излучало доброжелательность, понимание и заботу, как у врача психологического стационара на беседе с проблемным сыном уважаемых родителей. — Долг превыше любой плотской усталости.
— Я тебя у них отберу, — заявил Такэда. — Вместе с чаем. Капитанским приказом с занесением в бортжурнал. И отдам палубным и набольшему голове уряда лётной безопасности. С такими повреждениями бортов на посадке девчонки попросту не заслужили дворецкого.
— Такэда-доно, палубу и впрямь слишком качает, — недовольно заявила Пшешешенко. — Мы понимаем, идёт война, и в строй отправляют всё, что может сражаться, но это действительно судно, а не корабль!
Её бортстрелок, Яська Пщола, демонстративно покивала в подтверждение каждого слова командира экипажа и без слов промычала что-то утвердительное.
— Это судно на восемь пятьсот чистого водоизмещения, и нас ещё ни разу по-настоящему не качало, — устало заявил Такэда. — Сколько можно прятаться за эту нелепую отговорку? Если бы вы садились хоть раз по третьей процедуре, вы бы знали, что такое качка… но метеорологи и вторую за этот переход ни разу не объявляли ещё!
— Тогда почему так бросает палубу? — толпа взорвалась гомоном недовольных голосов. — Мы на тренировке на самоходную баржу-пятёрку садились, угольную, её никогда так не качало!
— Простите, на какую ещё угольную баржу? — Такэда не мог поверить своим ушам. — Конфедерация не возит уголь баржами. Даже для старичья позапрошлой войны есть нормальные эскадренные угольщики!!
— Ну так никто и не говорит, что морскую! Дядя нашей Сэм одолжил для тренировок моторизованный «светлячок» и даже смонтировал почти настоящую лётную палубу для наших тренировок. В озере Холодном.
— Вы хотите сказать, — Айвен Иванович Такэда впервые чувствовал, что от него ускользает дар речи. — Вы хотите сказать, что ваши семьсот часов учебного налёта, все тренировки и подготовка шли на Семи озёрах? В четырёх сотнях миль от ближайшего морского берега? Серьёзно?
— Но мы же по-настоящему учились! — яростно сверкнула глазами Пшешешенко. — С героями первых боёв за архипелаг!
— Вы не учились, — отрезал капитан. — Вы просто жгли авгаз под командованием брошенных в топку резервистов мирного времени, которым повезло не сгореть до конца. Цистернами жгли. Эшелонами. Имперскому пилоту за такой ущерб экономике Конфедерации скрещенные лабрисы с янтарным бантом на грудь приколют!
Толпа взорвалась недовольным гомоном.
— И судя по тому, что никто из ваших «учителей» даже не заметил разницы! — повысил голос капитан, — Они все тоже с аэродромов островного базирования. Вы идёте в настоящий бой с жирной дырой в лётной подготовке. С чем я нас всех и поздравляю!
И у последнего порога
Нам командир внушает строго,
Что в небе нет ни звёзд, ни Бога —
Есть только мы!
Передовой аэродром 12-й авиагруппы «длинного прыжка», авиабаза 2-ого Императорского Воздушного Флота «Нагината», Буревые острова.
Штурман явно нервничал. Он попытался встать из-за стола, едва отзвучала сирена, но застыл на половине движения, увидев, что все остальные по-прежнему сидят
— Не дергайтесь вы так, лейтенант неба, — добродушно буркнул Тихон Хямяляйнен, сосредоточенно пытавшийся выловить среди лапши последнюю императорскую креветку, — еще ничего не кончилось.
— Но…
— Это всего лишь улетели бомбовозы. Сейчас аэродромная обслуга высунет нос и попробует оценить ущерб. Затем пролетит их фоторазведчик и сделает это же самое, но для «того берега».
— Главное, чтобы не было попадания в полосу, — добавил второй бортинженер, с белой налобной повязкой, на которой аккуратными женскими стежками было вышито «Петрович». — Эти новые противоаэродромные бомбы очень поганая штука. Пробивает десять вершков бетона и взрывается под ними, вспучивая плиты. Даже при здешней технике, это не меньше суток ремонта, пока срежут все лишнее, заровняют в ноль и заплатка застынет. Хуже только главный калибр с моря.
— А что, тут и такое бывает? — удивился штурман.
— Здесь все бывает, — веско произнес майор и все сидящие за столом одобрительно закивали. — А с моря нас обстреливали последний раз… в феврале?
— В марте, — поправил его четвертый бортинженер. У него белую полоску «Иваныч» нашили прямо на грудь комбинезона. — Точно в марте, аккурат на именины тещи пришлось, мне супружница еще потом долдонила, чего мол, телеграмму не отбил. А как тут отобьешь, когда от радиостанции две воронки!