Хелен встала со скрипучего кресла:
— Думаю, что с меня на сегодня приключений достаточно. Хочу спать, да и нужно разобрать вещи, — она подошла к выходу. — И советую все-таки иногда прислушиваться к брату, Роз. Не могу с точностью, как часто он несет пургу, но толика правды в его словах есть. Спокойной ночи.
Филипп никак не прокомментировал похвалу из уст Никсон, а Рози так и осталась сидеть с открытым ртом на кровати брата, когда Хелен тихо прикрыв за собой дверь, отправилась в комнату.
Прошмыгнув мимо уставившегося в кухонный гарнитур отца с пустым взглядом, Хелен поднялась по лестнице и открыла дверь в свою комнату. Ожидая гостей старушка Джин подготовила сменное постельное белье на кровати, что пахло свежей лавандой и горным воздухом.
Комната была узкой, вытянутой. Напротив двери было окно, что выходило на задний двор, открывая поистине сказочный вид на сад. Где-то меж кустов бегал Пилигрим, от ветра шуршала трава, вдали, у искусственного пруда, летали светлячки.
«И правда — сказка», — подумала девушка, когда подошла к окну.
Вдоль стен стояла немногочисленная мебель: деревянный шкаф с зеркалом, письменный стол с разводами от краски, удивительно широкая кровать для такой комнаты, и небольшое раскладное кресло, где, по-видимому, будет спать Рози. Особо интерьера в комнате не было, лишь чистые светло-персиковые стены, да старый вязаный половик под ногами.
Пожалев, что не взяла с собой ни одного постера, девушка быстро привела себя в сознание.
«Думаешь так, будто никогда не вернешься в Нью-Йорк»
«Хотя и здесь перекраивать все под себя нет смысла: отец же сказал, что они здесь временно живут»
В этот самый момент, когда Хелен методично раскладывала вещи в шкафу, в комнату вошел упомянутый в её мыслях отец, говоря:
— Ещё не успела приехать, а уже конфликтуешь с родственниками? — он оперся о дверной косяк.
Девушка бегло поднимает взгляд серых глаз:
— Стучаться не учили? — тишина в ответ. — Ни с кем я не конфликтую. Кто виноват в том, что одна тупая дура, совершенно не замечающая действительность, а другой не может принять того факта, что инвалид, и постоянно этим оправдывается.
Отец нахмурился:
— Я вообще не о них спрашивал. Но видимо ты и с ними успела наговориться, — Хелен поджала губы, признавая свою оплошность. — Тётя Джин очень расстроена. Она ожидала от тебя более… радушного знакомства.
— Да мне пофиг, кто и чего от меня ожидал.
— Не переноси свою обиду на ни в чем не повинных людей…
— Какого черта я вообще тебя слушаю? Дверь там. Прошу меня не беспокоить с девяти вечера до бесконечности.
— Нет, ты видимо меня не поняла, маленькая нахалка, — теперь уже более строго проговорил отец, прикрывая за собой дверь. — Я сказал тебе: не показывай лишний раз свой характер людям. И ты должна воспринимать эти слова, как приказ.
— Я не твоя подчиненная, чтобы исполнять приказы!
— Ты — моя дочь, а значит я имею право тебе приказывать, — он сделал резкий шаг вперед.
Хелен пораженно замерла. Такой явной ненависти в его глазах она никогда не видела.
«Почему-то стало вдруг больно»
В глазах девушки предательски сверкнули слезы, тая в себе обиду:
— Что бы на твои слова сказала мама?
Внутри мужчины всё перевернулось.
Та боль, которую он вынашивал долгие годы схлестнулась с жестокой реальностью:
— Она умерла! Её больше нет, — четко проговаривая слова начал наступать Генри. — И она не может ничего тебе сказать. Забудь про неё, будто сон, Хелен. Ты — моя дочь, а я — твой отец. Мы остались с тобой вдвоем в этом мире. Так есть и будет. И лучше тебе начать себя вести адекватно, пока выдержка ещё при мне! Боюсь, ты просто не в курсе, каким строгим отцом я могу быть.
«Мне не нужно представлять. Я и так всё знаю»
Едва сдерживая слезы, девушка прошептала:
— Уходи.
Не прощаясь, отец вылетел из комнаты громко хлопнув дверью. Стены вместе с психикой девушки предательски затрещали. Онемевшие ноги окончательно ослабели, и Хелен медленно опустилась на пол. Рот искривился от рвущейся наружу душевной боли, а по щекам побежали горячие слезы.
«Как ты можешь говорить так о маме, урод?»
«Зачем я тебе вообще нужна, если тебе нет о меня дела?»
«И почему так больно от твоих слов?»
«Ненависть — теперь моё второе имя. Впредь обращайся ко мне именно так, отец. Ведь теперь это дело принципа — идти наперекор твоим словам»