Дверь в мою бывшую комнату встретила слоем пыли на ручке и тусклым светом сквозь закрытые шторы. На столе мертвый порядок. Он словно ждал, что хозяйка скоро вернется из школы и на его столешнице снова появятся стопки тетрадей, учебники и ручки. Воспоминания понеслись бурным потоком, я прикусила губу и поспешила выйти. Это все уже в прошлом.
Ноги сами принесли к закрытой двери отцовской спальни. Я неуверенно взялась за ручку. Сюда мне ходить запрещалось. Но сейчас, до жжения в кончиках пальцев, мне хотелось нарушить правила, сломать стереотипы и заявить свои права.
Дверь поддалась бесшумно и я застыла на пороге. Большой фотопортрет над кроватью - все тот же. Мама. Я нарушала запрет и раньше. Пару раз. Тогда ее взгляд казался мне строгим, почти осуждающим, и я бежала, объятая стыдом. Зачем заходила? Тогда не знала. Может, надеялась увидеть в ее глазах отголоски любви ко мне? Понимания, которого мне так не хватало.
Я прикрыла за собой дверь и шагнула внутрь, остановившись напротив самого желанного и самого недосягаемого лица. Женщина, которую я не помнила. Только обрывки снов, смутное тепло, да рассказы бабушки.
Почему сегодня ее глаза смотрели иначе? Почему только сейчас я увидела, что у меня ее глаза... ее волосы... И этот взгляд... Он не осуждающий. Грустный. Бесконечно грустный. Словно она знала, как все обернется, но была бессильна изменить.
В памяти всплыли строчки бабушкиного письма, жгучие, как слеза: “Она отвергла того парня, думая, что он мне не по нраву... А он разбился... Твой отец любил ее безмерно, душил заботой, ревновал к тени... А Наташа... Наташа так и не смогла его полюбить. Винила себя. Закрыла сердце на ключ...”
Горло перетянуло колючей проволокой. Воздуха не хватало. Я утерла локтем мокрое от слез лицо и с усилием отвела взгляд от портрета матери. И… обомлела.
Стены. Они были увешаны мной. Рамка за рамкой, рисунок за рисунком. Детсадовский утренник в зайчике. Первый класс с букетом гладиолусов. Каракули домиков, корявые кошки, солнце с лучиками-палками. "Это я и мама" (бабушка подписала печатными буквами). "Моя семья" - один-единственный листок, где мы втроем — я, мама, папа... папа чуть в стороне, как чужой. Букеты к 8 марта. Танки к 23 февраля... Десятки, сотни свидетельств моего детства, бережно сохраненные. Кровать казалась чужеродным островком в этом музее... меня.
Я брела вдоль стен, как сквозь годы. Пальцы дрожали,цепляясь за шероховатости обоев. Искала... Чего? Подтверждения? Оправдания? Нашла. Тот самый рисунок "Моя семья". Только он. Ни одной фотографии, где бы отец обнял меня, прижал к себе, улыбнулся мне. Слезы хлынули с новой силой, горячие, соленые. Внутри все скрутило в тугой узел. Дыхание снова перехватило.
Чувство вины обрушилось лавиной. Как я могла не видеть? Не понимать? Голос разума, крошечный и настойчивый, пробивался сквозь хаос: Он хранил. Все эти годы. Он...любил? По-своему. Криво. Больно. Но… Но легче не становилось.
Я резко развернулась, спотыкаясь о собственные ноги. Надо бежать! Прочь отсюда! С кухни донеслись приглушенные, но резкие мужские голоса - Михаил и отец. Спор? Паника сжала виски. Я рванула не к выходу, а в ванную - ближайшее убежище. Заперлась и оперлась лбом о холодный кафель. Дышать! Просто дышать… И смыть следы вины, обиды, этой затяжной войны! Со щек, с души… Хотя бы попытаться.
__________________________________________________________________
Михаил.
Пальцы на руле сжались так, думал раскрошу нахрен. Нутро выворачивало швом наружу. Она шла не домой, и даже не в гости. На казнь. Меня просто выкинуло из кресла.
Догнав ее замершую у двери, убедился - одной ей сюда нельзя.
Я ожидал чего угодно, но в дверях появился потрепанный мужик в годах. Только глаза светились силой. И сейчас они смотрели на меня, как дуло пистолета. Ну-ну, и не таких видали. Готовая сорваться грубость застряла в горле от ее жалобного “папа…”
“Папа” прошаркал вглубь, не удостоив даже скупым кивком. Хорош… Я подхватил пакет с рогаликами, выпавшими из забытой сумки, окинул взглядом унылую прихожую и, бросив взгляд на застывшую Мышь, шагнул за стариком на кухню.
- … откуда детям взяться… одни трахари… муж для штампа в паспорте… совести нет…
Вещал он с чувством, будто я обязан ловить каждое слово.
- Они в разводе. - Я грубо брякнул пакет на стол. Мужик не обернулся, оперся на столешницу и замер.